Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. Горького

Единственная

01.05.2004

Единственная

В сентябре широко отмечался день рождения народной артистки СССР Татьяны Дарониной — художественного руководителя МХАТа им. М. Горького. Нам удалось в те дни вклиниться в плотный график встреч Татьяны Васильевны с прессой.
 После состоявшейся беседы мы договорились о том, что в январе, накануне Татьяниного дня, актриса придет к нам в гости.
 Надеемся, этот разговор — пролог к новой встрече.

 — Татьяна Васильевна, в день Вашего рождения хотелось бы спросить о ваших родителях — Василии Ивановиче и Анне Ивановне.
 — Моя мама — ей не было сорока — после войны стала инвалидом. В войну она работала в г. Данилове в мастерской по пошиву шинелей. Их шили на ножных машинах. За четыре военных года все эти замечательные даниловские, ярославские красавицы были изуродованы таким трудом. Тогда существовали специальные организации, которые объединяли инвалидов и давали им работу, не требовавшую больших физических затрат. Благодаря этому она сначала работала гардеробщицей в Военно-медицинской академии. Очень дорожила этим местом потому что там давали на чай, хотя все были бедны. И те, кто обучал, и те, кто обучался на офицеров, обладали малыми возможностями, но, тем не менее, они давали на чай тем, кто подавал им эти тяжелые шинели. Она приходила домой, подсчитывала копейки и была очень довольна, поскольку вносила большую лепту в бюджет нашей семьи.
 Потом мама работала в ДК Капранова, поэтому я имела возможность бегать и смотреть не только фильмы, но еще и концерты с участием замечательных артистов. Я впервые, как теперь говорят, «вживую», увидела потрясающих мхатовских артистов и своего сверх обожаемого Бориса Николаевича Ливанова, игравшего в концертном исполнении Швандю («Любовь Яровая»). Там же я слушала любимейшую мной Клавдию Ивановну Шульженко, которой я подражала и пела «под Шульженко». Потом маму перевели в БДТ. Это — вершина в ее карьере: она была совершенно счастлива. В БДТ существовали строгие, определенные порядки. Капельдинерам и билетерам выдавалась замечательная форма: темно-синий костюм и белая блузка. Талантливый администратор БДТ Боря Левит, который стал потом аж директором Ленинградской филармонии, выстраивал всех билетерш БДТ за полчаса до начала спектакля. В их обязанность входило показать, в каком они виде: как причесаны, свежая ли блузка на них, что за обувь на ногах, что за чулочки. Руки после уборки, которую только что они произвели в зале, должны были быть не только чистыми, но с маникюром.
 Мама считала, что получить такую работу — большая удача. Внутри этого цеха им было важно, кто какой пост занимает: стоят ли они на ярусе, в партере или в ложе. Мама стояла в партере справа. И когда, намного позже, я появилась в Большом драматическом театре и выходила на сцену, каждый раз я видела мятущуюся фигуру своей мамы, которая волновалась в десять раз больше, чем я. Она то уходила за портьеру, то выходила вперед. Очень за меня боялась и молилась. То, что у меня получалось в театре, думаю, — ее любовь, ее молитва.
 — Какую Вашу последнюю роль она видела?
 — Куртизанку в спектакле по пьесе Леонида Зорина «Римская комедия». Спектакль замечательных актерских удач с Евгением Лебедевым, Владиславом Стржельчиком, Сергеем Юрским, Владимиром Татосовым, Люсей Макаровой, Зиной Шарко. К сожалению, нам удалось сыграть всего три спектакля, вернее, провести три генеральных репетиции, на которые ломился зритель. Все, кто мог приехать из Москвы, приехали и смотрели. А потом спектакль был запрещен. А вот в Театре им. Е. Вахтангова спектакль по этой пьесе спокойно шел несколько сезонов. Разница — в режиссерских акцентах. Гениальный Георгий Александрович Товстоногов всегда отличался необыкновенным изыском в трактовке текста. Он умел через текст вскрыть нравственные, политические тенденции. Пьесу очень хорошего драматурга Леонида Зорина он сумел вписать в контекст времени. Тети и дяди, осуществлявшие идеологический надзор, эту остроту поняли мгновенно и сразу после спектакля устроили в большом зале обсуждение. Георгий Александрович поступил очень мудро, оставив их в зале. Вся дурость и тупость критикующих была слышна не только ему, но и всему театру. Юра Изотов, который тогда возглавлял звукоцех, оставил трансляцию. Тишина за кулисами стояла необыкновенная. Вся глупость звучала очень громко и стала очевидной. Мы были счастливы, что сумели так донести замысел драматурга и режиссера. Такой силы овации, а мы привыкли к аплодисментам, нас поразили. Мы знали, предполагали, что спектакль — агнец на заклание. Поэт и царь, правитель и творец — вот тема этого спектакля. Здесь было много и от судьбы самого Товстоногова.
 Моя роль в «Римской комедии» очень радовала родителей, особенно отца, потому что самые красивые туалеты в этом спектакле были у меня. Плюс к тому — шли они мне необыкновенно. К тому же мне надевали великолепный, необыкновенной красоты рыжий парик, который венчался маленькой короной. Короны менялись. Отец смотрел спектакль два раза. По-моему, такое с ним случилось первый раз в его жизни.
 — Вам важно было их суждение?
 — Очень. Я знаю, что их обделила жизнь. Два таких труженика, два муравьишки. Красивые, потрясающие люди, такие полноценные, такие настоящие! Эти два существа получали гроши за свою работу. У отца был один выходной костюм, у матери
— одно выходное платье. Дальше, если была необходимость сшить что-то новое, в семье возникала ситуация в духе гоголевской шинели Акакия Акакиевича. Мы подрастали с сестрой, надо было нас одевать. От себя все отрывали, для нас существовали.
  — Они могли Вас критиковать?
 — Могли, но, думаю, я не доставляла им огорчений. Они гордились мной. Радовались, когда начали печатать мои фотографии. Моя фотография на обложке появилась первый раз из «Фабричной девчонки» — у отца просто увлажнились глаза. Мы с сестрой не являлись для них чем-то второстепенным, а — первым. Они — настоящие родители.
 — Вы — питерская... Тем не менее, Вы едете е Москву, поступаете в Школу-Студию МХАТ. Точнее, Вы успешно сдаете экзамены во все московские театральные школы, но выбираете мхатовскую  школу?
 — О МХАТе тогда очень много писали, выходило множество публикаций. Эти два года — с 1948 г. по 1950 г. — прославлялся Художественный театр во всех печатных изданиях. А так как я ходила еще и в читальные залы, двоюродная сестра отца работала зав. отделом Публичной библиотеки, то много читала. По всем публикациям, фотографиям этот театр был для меня более известен, чем все остальные. Таких юбилейных торжеств (50-летие со дня основания МХТ) ни у одного театра не было.
 — У вас был мастером Массальский.
 — Он был во главе курса после И. Раевского. А вел меня все четыре курса Борис Ильич Вершилов.
 — Так в Вашу жизнь входит МХАТ, или это случилось раньше?
 — Нет. Читать о театре, видеть прекрасных актеров на концертах или в кинофильмах — это одно, другое — непосредственное соприкосновение с реальностью, которая оказалась не столь лучезарна, не столь светла, как думалось со стороны.
 — Вы считали несправедливым, что после окончания Школы-Студии Вас распределили в Волгоград?
 — Конечно. Я не уехала в Волгоград, меня сослали. Готовилась моя ссылка заранее. Об этом мне рассказывал Борис Ильич Вершилов, придя после художественного совета во МХАТе, где решалось, кого оставить в труппе, кого — нет. Он вернулся очень расстроенный. Ему было очень важно, чтобы меня приняли в труппу Художественного, возможно, важнее, чем мне. Я для него была упованием вот по какой причине. Потом мне рассказали, что я напоминаю Борису Ильичу артистку Соколову, которая играла в «Днях Турбиных» Елену Тальберг. Не знаю, в какой степени это справедливо, но тогда Борис Ильич мне сказал, что все было продумано еще после третьего курса, когда мы поехали на съемку фильма. В этой картине снимался один из бывших актеров МХАТа. У него остались связи с существующим МХАТом, и ему высказали определенную просьбу. Была специально устроена ситуация, которая привела к обсуждению меня на комсомольском собрании студии. Первый знак, что брать во МХАТ меня нельзя. Далее мне просто поставили тройку по марксизму ленинизму и «тему» закрыли.
 — За что Вас могли обсуждать на том комсомольском собрании?
 — Меня обещали отпустить со съемок 1 сентября. Все мои сцены были отсняты. Я пришла к режиссеру и сообщила, что уезжаю, поскольку у меня начинается учебный год, причем дипломный. Мне не разрешили уехать. Однако я уехала. После чего в Школу-Студию отправили письмо. Меня в результате сняли с двух дипломных ролей, в частности, с Норы. Несмотря на заявки Александринского театра и Театра им. Маяковского, где Охлопков брал меня на роль Офелии в «Гамлете», я была отправлена в Волгоград. Там работал замечательный директор театра по фамилии Разин. Он внял моим просьбам, и уже через полтора месяца я была в Ленинграде, где должна была вместе с Черкасовым играть в «Иване Грозном» Анастасию.
 То, что со многими молодыми дарованиями, на которые была чрезвычайно щедра Школа-Студия, расправлялись достаточно больно, стало общим местом. Почему бы мне не стать таким общим местом? Тем не менее, благодарю судьбу и воздаю хвалу Господу Богу, что жизнь сложилась именно так. Если бы я осталась, не знаю, кем бы была сейчас и разговаривали бы мы о том, что есть такая актриса по фамилии Доронина.
 — В одном из интервью корреспондент Вас спросил, как Вы вынесли травлю, которой Вы подверглись в результате разделения МХАТа. Тогда Вы сказали, что надо поступать, как Пушкин: складывать записочки, на которые заносятся имена обидчиков. Вы помните своих обидчиков?
 —- Пушкин не прощал, если задевалась его честь. Понятие чести было для него выше всего, и он полагал незаслуженным прощать обидчика. Но то — Пушкин. У нас дуэли не приняты, тем более, дама не может стреляться. Но я, к сожалению, и не способна. Я не умею прощать и не способна забыть. Это греховно. Надо прощать. Надо забывать. Но поскольку отпустить обиду не могу, она остается глубокой горечью. Иногда я себя утешаю тем, что мера истинного христианства, заложенная у меня в генах, срабатывает. Тогда я бросаюсь к человеку, который так или иначе сделал мне зло. Может быть, так и нужно — прощать? Но, скорее всего, прав был Пушкин: бросаться с улыбкой навстречу врагу не стоит.
 — Мне довелось брать интервью у Розы Сироты, и она сказала, что ваше поколение оказалось столь сильным в театре, поскольку вам было что сказать, вы пережили войну.
 — Когда началась война, я пошла в школу. Война всегда связана с большим страхом за близких и, более всего, — за отца, который ушел на фронт. Для него это была третья война. Когда я его спрашивала: «Папа, чем одна война отличалась от другой?» — он говорил: «Вот — Первая империалистическая... ».В 1913 году отца, тогда восемнадцатилетнего юношу, призвали в армию. Он, судя по фотографии, был необыкновенно красивый мальчик, совершенно неотразимый. Служил в мотоциклетных войсках. После «Первой Империалистической» отец участвовал в Финской, потом — во «Второй империалистической». Страх за сорокалетнего  отца, ушедшего на фронт. Потом — молитвы матери. Она молилась (на первый взгляд, почти страшная молитва): «Господи, я прошу, чтоб его ранило, но не тяжело». Такая молитва Господу Богу, вероятно, по искренности была понятна, и ее услышали.
 Опасность налетов в Ярославской области была реальна. Замечательная учительница Валентина Васильевна Харченко выводила нас из школы в подворотню, как будто эта подворотня могла уберечь.
 По карточкам на ребенка выдавали 250 граммов хлеба, сырого, тяжелого, поскольку в нем было много картошки. Как нужно ценить кусок хлеба — научено войной. Так же надо было ценить отца и мать, которых ты мог лишиться. Карточки во время войны и два года после, следовательно — привычность чрезвычайно плохо и мало есть. Сладкого вообще не было, вместо сладкого пили морковный чай с сухой свеклой.
 Ни о какой новой одежде речи не шло. Я ходила в калошах вместо туфелек. Шлепала. Все вокруг тоже шлепали в калошах, тоже ели свеклу вместо сахара, тоже ждали отцов. Роднило состояние общности, полное отсутствие агрессии. Эта жестокая, но замечательная школа создала военное и послевоенное поколение, умеющее радоваться жизни. Оно имело Бога в душе и было благонастроено на творчество. Основа творчества — умение радоваться жизни и даже в малости видеть красоту и смысл. Сегодня, к примеру, происходит полное небрежение к природе... «Какие прекрасные деревья, какая, в сущности, прекрасная должна быть вокруг них жизнь», — говорил за полтора года до смерти А.П. Чехов, сосредоточенный на природе, на красоте. Сегодня заменой этой естественной красоте является суррогат. Вместо стихов — бессмысленные крики. Незнание, непонимание красоты русского языка. Все богатство эпитетов сведено к понятию «круто».
 — Татьяна Васильевна, Вы сыграли такие грандиозные роли, как Настасью Филипповну в спектакле «Идиот» на Достоевскому, Надежду Монахову в «Варварах» Горького. Отзвуки войны, тех Ваших переживаний как-то вошли в Ваши роли?
 — Способность героини ждать, влюбляться до самозабвения, а когда герой не состоятелен, то дойти до самоубийства, есть качества, усиленные военным аскетизмом. Любить героя, который кажется идеальным. «Какие у вашего супруга глаза обаятельные. Волосы, как огонь». Эго фраза Надежды Монаховой, которую она говорит супруге Черкуна. По открытости, праву на чувство слышится что-то язычески прекрасное. Такое чувство называлось любовью. Сейчас говорится: «пойдем, займемся любовью», это - механика с физическими упражнениями, не более чем гимнастика, физическое оправление, всего-навсего. То, что было бы совсем непонятно нашему поколению, а Надежде Монаховой — уж точно. Неоднократно писали, что в моей Монаховой слышна тема блоковской России. Я же не ставила такой задачи. Просто играла женщину, которая поклонялась герою и верила в его самые высокие качества, она полюбила самозабвенно. И когда поняла, что этих качеств у героя нет, то с фразой «Никто не может меня любить» Надежда Монахова уходит из мира, где не могут любить. Может, Горький предчувствовал, что через шестьдееят-семьдесят лет будет бытовать фраза: «Займемся любовью!».
 — Вам тяжело жить в сегодняшнем времени? Вы не воспринимаете его?
    — Сегодняшняя несправедливость, существующая в обществе, помножена на несправедливость, сотворенную с нашим театром. Поругание, которое суждено было выдержать нам, основывалось на несусветной лжи: ее никто не опровергал, не давали опровергать театру. Коллектив нынешнего МХАТа им. Горького (а именно так именовался театр при Станиславском и Немировиче-Данченко) сложился из той части труппы, которая активно протестовала против разделения, фактически против уничтожения. Преступление само по себе, что это разделение, уничтожение не было представлено в истинном свете в течение пятнадцати лет.
 Пятнадцать лет театр терпел издевательства, что бы ни делал. А ведь за эти годы у нас ставили Роман Виктюк, Сергей Данченко, Валера Белякович. В этой ситуации нам помог зритель. Публика приходила на спектакль и поддерживала нас, аплодируя после очередного разгрома в прессе в три раза сильнее, чем обычно.
 — Вот Вы возглавили МХАТ им. Горького после того, как произошел раскол...
 — Раскола не было. Вышел приказ, юридически не законный. От коллектива скрыли этот факт, чем лишний раз доказали его криминальность. По этому приказу предлагалось написать заявление о приеме на работу в другой театр. Но заявлений ни об уходе, ни о приеме никто не писал. Для того чтобы провести эту акцию, на время оставили бывшего директора, который сотворил беззаконие, после чего получил очень хорошее, теплое место.
 — Может быть, употреблен неточный глагол. Точнее сказать, произошло разделение?
 — Нет, и разделение — неточный глагол, поскольку разделение происходит по обоюдному согласию. Надо наконец назвать вещи своими именами: происходило уничтожение половины труппы, очень хорошо работавшей и протестовавшей против этого приказа. Одних актеров берут, и они переходят в здание в Камергерском, а других не берут. Все это имело свои трагические последствия: один за другим умерли двадцать человек актеров. Они не смогли перенести этого непонятного унижения.
 — Ваш первый приход во МХАТ не очень успешно закончился?
 — Успешно или неуспешно для кого? Я надеялась, что так или иначе привыкну к «оскалам», которые были повсеместны. Привыкнуть так и не смогла. В БДТ я была защищена Георгием Александровичем. Нельзя сказать, что там царила идиллия, но он не давал меня на заклание. А здесь защитить было некому. БДТ был для меня выше, чем МХАТ. Совершила ошибку. Вторую ошибку повторила, когда за мной через полгода приехал Товстоногов и сказал, что поставил спектакль «Луна для пасынков судьбы». Он задумывал спектакль на меня и Луспекаева. Луспекаев был болен, вместо него играл Копелян, а актриса его не устраивала. Он предлагает мне вернуться. Здесь бы мне и побежать, но я этого не сделала. О чем бесконечно сожалею, так или иначе, сожалею до сих пор. Чувство вины перед Георгием Александровичем не оставляет. Хотя он мне сказал, и не только мне, что я — единственный человек, который его не предал. Я необыкновенно ценю это высказывание; хотя с себя вины не снимаю. Но то, что он так сказал, делает его для меня еще прекрасней. Все, что связано с моей личной судьбой, он понял исключительно верно.
 — Вы работали с разными режиссерами, но Товстоногов занимает исключительное место?
 — Единственное.
 — А как после Товстоногова Вы работаете с другими режиссерами. Ведь планка так сильно падает?
— Я бы не сказала, что это так однозначно. Дарование Андрея Александровича Гончарова безусловно. Недаром они с Товстоноговым— одного поколения и одной очень хорошей школы. Гончаров блестяще владел формой, но также блестяще умел направлять актеров. Олег Николаевич Ефремов не был столь блистательно театрален и праздничен, но он обладал своими преимуществами. Недаром он воспитал замечательных артистов: блистательного Олега Табакова, Нину Дорошину, Аллу Покровскую — все замечательные актеры. Безусловно, Валерий Фокин обладает талантом. Ему интересен тип театра, тяготеющий к мейерхольдовской условной школе. Говорить, что есть только один режиссер, неверно. Товстоногов для меня лучше и выше, но это не умаляет дарований других режиссеров, с которыми мне посчастливилось работать. Я много получила от Романа Виктюка. «Старая актриса на роль жены Достоевского» в его постановке идет с большим успехом. Пятнадцать лет идет спектакль «Вишневый сад», поставленный Сергеем Данченко, где я с наслаждением играю Раневскую. Удивительно чеховский режиссер.
 — Как Вы отмечаете свой день рождения?
 — В кругу близких работников театра. Широко, если Господь поможет, отпраздную день именин Татьяны — 25 января. Этот перенос связан еще и с тем, что 10 сентября — годовщина смерти отца. Праздновать свой день рождения 12 сентября не могу, да и грех.

Рекомендованные статьи
25.09.2004

Жажда жизни

Театральная премьера: «Прощание в июне» Вампилова во МХАТе им. Горького
15.06.2010

Как никто другой

Премьера во МХАТе имени Горького на фоне «текущего момента» …Оттерев и оттеснив генералиссимуса Сталина от праздника Победы своими тщедушными плечиками, высокопоставленные "державники"…
01.01.2002

Хотят растерзать театр Дорониной

Недавно МХАТ имени М. Горького представил зрите­лям новую свою работу — «Униженные и оскорбленные» по роману Достоевского в постановке художественного руководителя театра Татьяны Дорониной. Премьера была приурочена к 180-летию со дня рождения велико­го русского писателя, но, конечно же не просто жела­нием как-то «отметиться» по случаю юбилейной даты продиктован такой выбор.
20.01.2009

ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ.

«Уличный охотник». Премьера в МХАТе им. Горького у Татьяны Дорониной.Вступление в новый, 2009 год МХАТ им. М.Горького ознаменовал премьерой остросоциального спектакля «Уличный охотник» в постановке…