О театре МХАТ имени Горького Репертуар. Спектакли МХАТ им. Горького Традиция и мы
на главную страницу
Премьеры Афиша Заказ билетов
tradition на главную страницу

Миссия А.С. Пушкина на исходе ХХ века

Автор : Александр Сергеевич Панарин

А. С. Пушкин как воссоздатель русского национального единства

Со времен реформ Петра I Россия оказалась разделена. Деление на верхи и низы, властвующих и подвластных, имущих и неимущих существовало всегда. Но переворот Петра I придал этому делению характер цивилизационного раскола. Верхи стали западниками, низы превратились в униженных и оскорбляемых автохтонов. Вместо единой национальной культуры появились две культуры, и нация оказалась расколотой. Отныне расколотые части удерживались вместе уже не кодексами и нормами культуры, а обручем государственности. Петр I выступил одновременно и как разрушитель национального единства на уровне культуры, и как его созидатель -- на уровне государственности.
Парадокс петровского реформаторства в том, что ему одновременно сопутствовало и культурное унижение русских, превращаемых в эпигонов и подражателей Запада, и небывалое возвеличение их вместе с подъемом величавой и грозной государственности. Как объяснить этот парадокс? Дело в том, что Петр Великий в одном остался верен русской политической идее: он следил за неукоснительным соблюдением того, что получило название консенсуса служилого государства. И дворянин, и смерд исполняли государеву службу: один нес ее в качестве воина-защитника, другой -- в качестве пахаря-кормильца. Жертвенность первого оправдывалась воинской доблестью и героизмом другого. Это не просто государственная эмпирика и прагматика, это -- механизм сохранения национального единства и целостности России. Как только этот консенсус служилого государства нарушается и верхи склоняются к сепаратному выходу из системы государственного служения, происходит раскол нации и государство делается "ничейным".
Первый раз это случилось при Петре III. Этот деятель немецкой выучки стал первым компрадором на троне. Великую победу России в семилетней войне он похерил росчерком пера, вывел русские войска из Берлина и постарался сделать все для того, чтобы исправить действительность в пользу "идеи". А "идеей" было априорное превосходство Запада над Россией и величие Фридриха II.
А чтобы русское дворянство согласилось на этот компрадорский шаг, Петр III решил купить его "золотой вольностью" -- освобождением от обязательной государственной воинской службы. Так был нарушен консенсус служилого государства. Верхи за спиной низов эмансипировались от службы государевой и дистанцировались от российского государства в качестве лиц, ведущих частное существование. Но при этом сохранили свои права крепостников, которые отныне утратили какое бы то ни было высшее оправдание. Куда вела такая логика? Она закономерно вела к тому, что народ этими приватизаторами крепостной системы стал восприниматься как источник постоянной опасности -- обманутый изгой, в любую минуту способный разоблачить обман и взбунтоваться.
Дворянское западничество на глазах стало меняться: если поколение Петра I осваивало западный опыт для всей России как нации, имеющей единую историческую судьбу, то теперь западники становились внутренними эмигрантами, вожделенное отечество которых находилось за рубежом. Они еще не осмеливались сказать, как левые компрадоры в октябре 1917-го, а правые -- в октябре 1993 года, что "главный враг -- в своей собственной стране", а народ, не воспринимающий очередное "великое учение", -- "не тот" народ. Но преступление сепаратной вестернизации -- за спиной народа, в одиночку несущего тяготы социального и политического служения, -- уже ложилось своей печатью на русское дворянство.
Эту логику превращения дворянских западников во внутренних эмигрантов, готовых признать Запад единственным подлинным отечеством, прервало нашествие Наполеона на Россию. Ведущая по тому времени страна Запада -- олицетворение просвещения -- превратилась в беззастенчивого и самонадеянного агрессора, претендующего на мировую гегемонию.
Нашим западникам пришлось срочно самоопределяться, с кем они. С Россией, несмотря на все ее "недостатки" и несоответствия "передовому эталону", или с ее иноземными поработителями.
Русское дворянство выдержало исторический экзамен: оно встало под русские знамена вместе со своим народом -- и враг был разгромлен. Национальный консенсус был, таким образом, восстановлен. Но все это произошло де-факто, под давлением внешних обстоятельств. Нужно было, чтобы это восстановление национального единства получило закрепление в логике культуры, стало духовным обретением нации. В ответ на такой запрос нация дала феномен Пушкина.
Не будь Пушкина, Россию, скорее всего, ожидало бы банальное решение проблемы западничества. Разочаровавшись в "передовом Западе", просвещенческий мессианизм которого обернулся вероломством наполеоновской агрессии и гегемонизма, русские могли бы удариться в противоположную крайность и стать агрессивными почвенниками, изоляционистами и ксенофобами. История знает множество примеров подобной инверсии, которая вполне объяснима психологически и политически. Все толкало нас в этом направлении: и давление народных низов, и оскорбленное общественное мнение, и комплекс вины вчерашних прозелитов французского просвещения. Нужен был гений небывалой творческой мощи, чтобы предотвратить эту банальность фундаменталистского ответа на западный вызов и вместо ухода в противоположную крайность дать творческий синтез европейского Просвещения и российской цивилизационной самобытности. Для того, чтобы к вызову Запада отнестись так, как отнесся Пушкин: не впадая ни в духовное капитулянтство, ни в глухую самозащиту изоляционизма -- нужно было иметь в запасе нечто гораздо большее, чем этнографическое почвенничество и самобытство. Если бы Пушкин противопоставил великой письменной традиции Запада, представленной во всем блеске просвещения, русскую фольклорную (народную) традицию, исход можно было бы предугадать заранее. Первым этапом стал бы культурный изоляционизм как реакция этнической самозащиты, вторым -- капитулянтство вестернизации. Пушкин пошел по другому пути. Он говорил с Западом на равных, не впадая ни в агрессивность, за которой скрывается слабость и неуверенность в себе, ни в неумеренную восторженность. Что же стало источником его силы и творческой самостоятельности?
Все дело в том, что проблему российской самобытности, своеобразия национальной судьбы и характера Пушкин решал не в этнографическом ключе, а в цивилизационном. Западу, как "первому Риму", он противопоставил не романтизированный этноцентризм, а православие как равновеликую цивилизационную традицию, восходящую ко "второму Риму" -- Византии. Как и у всякого настоящего поэта, у Пушкина было много языческой впечатлительности -- всего того, что эстетически откликается на зов родной речи, пейзажа, народного предания и героических легенд. И все же по большому счету он решал проблему русской судьбы и характера с иных позиций. Он эстетически раскрыл нашу специфику как православную, а характер народа, с его великим смирением и долготерпением, в которых он усмотрел проявление не рабства, а духовного достоинства, -- как православный характер. Стоит лишить российскую государственность православной основы, и она автоматически становится тоталитарной либо рассыпается вовсе.
Только православие сообщает нашей государственной дисциплине специфические духовные источники, поднимает и облагораживает ее. Только православие придает долготерпению народа высший смысл и знак личного достоинства.
Но православие не только облагородило российскую государственность. Оно открыло возможности творчески интегрировать западное просвещение, переработать его в свете адаптированного греческого канона. Как известно, Запад имеет три культурных источника: римский правовой порядок, греческий логос и иудео-христианскую духовность. Причем со временем последние две составляющие слабели и уступали место первой, принимающей секуляризированно-рационалистическую форму, "нейтральную" в духовно-ценностном отношении. Напротив, в России православие оказалось хранителем греческого и христианского заветов, причем в слитной форме, в которой греческое утрачивало всякие следы язычества. Сегодня принято вспоминать формулу старца Филофея: "Москва -- третий Рим" и вкладывать в нее претенциозно-мессианский смысл, который одни с порога отвергают, другие берут на щит. Но Пушкин видел в России не третий Рим, а второй Рим -- православную цивилизацию, имеющую общие корни с Западом и равновеликую ему. Вот почему он смог, отстаивая самобытность и достоинство России, не впадать в грех этноцентризма и почвенничества и сохранять наследие европейского просвещения не в качестве целиком заимствованного продукта, а в качестве завещания греческой античности и христианства, равно переданного и первому, и второму Риму.
Это сейчас, после десятилетий государственного атеизма и выкорчевывания нашего цивилизационного наследия, стала казаться неизбежной дилемма: либо безоговорочная духовная капитуляция перед Западом, либо глухой изоляционизм и агрессивный этноцентризм. Пушкин чувствовал себя куда более оснащенным в духовном споре с Западом и западниками -- его ответ на вызов Запада соответствовал не этноцентристской (племенной), а цивилизационной логике, логике диалога двух великих Римов.
Драматическая антиномия нашего исторического бытия состоит в том, что ни отгородиться от Запада, ни слепо следовать за ним в качестве пассивных эпигонов мы не можем: и то и другое грозит катастрофическими срывами. Пушкин указал нам пути разрешения этой антиномии: вести диалог с первым Римом с позиций второго Рима, имеющего за собой грандиозное цивилизационное наследие, великий духовный источник -- православие.
Этот источник является залогом не только нашей государственной самостоятельности и величия, но и нашего национального единства. Когда мы уходим от православной традиции, мы неизбежно раскалываемся на правящих западников, становящихся компрадорами, и туземных автохтонов, становящихся презираемыми и бесправными изгоями в собственной стране. Приобщаясь к православию, мы обретаем и национальное единство, и свои собственные источники высокого просвещения, связанные с греческой античностью и восточным христианством. Пушкин доказал нам это своим собственным творчеством, вдохновившим нацию, которая открыла себе выход из тупика, порожденного ложными дилеммами западничества и почвенничества.
Обратимся теперь ко второй проблеме, решением которой вдохновился Пушкин. Она тоже напрямую связана с вопросом о нашем национальном единстве. Речь идет о консенсусе служилого государства. Вот как решает его Пушкин в одном из последних своих произведений -- "Капитанской дочке". Петруша Гринев воспитывается повесой французом и мечтает о службе в Петербурге, в привилегированном гвардейском полку. Словом, он в какой-то мере готов уже соблазниться привилегированной золотой вольностью: не столько служить, сколько блистать в свете. Но отец его, воин старого закала, наследник и петровской служилой этики, и почвеннической авторитарно-патриархальной культуры, решает дело иначе. Вместо онемеченного и офранцуженного Петербурга молодой Гринев отправляется на границу империи, в оренбургские степи.
Там его встречают истинно национальные русские типы: комендант крепости Иван Кузмич Миронов, его властно-добродетельная супруга и их дочь Маша, настоящее воплощение русского характера -- сочетание кротости с нравственной стойкостью, немногословия -- с яркой внутренней впечатлительностью.
В результате состоялось преображение дворянского недоросля в национальный служилый тип, верный отцовскому завету: "...на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся... береги платье снову, а честь смолоду".
"Почва" пленила юношу, уже готового стать гедонистически ориентированным западником. Главный вопрос -- в том, чем именно она его пленила. Известно, что пресыщенные воспитанники европейского просвещения порою взыскуют местной экзотики, пленяются фольклором, демонстрируют стилизованную "самобытность". Весь европейский романтизм развивался под этим знаком языческого эстетства, вкушающего этнографический колорит истории и географии. Но эти изыски совершенно чужды герою "Капитанской дочки". Обезличенные универсалии рационалистического просвещения он оспаривает не во имя романтических восторгов язычески трактуемой красоты, а во имя добра -- центральной категории православия. Не красотой, а правдой пленяется наш герой, и в этом он -- настоящий национальный (именно национальный, а не этнический) тип, ибо национальность в российском воплощении дается рецепцией православия на добротном этническом материале, характеризующемся высокой природной витальностью. Оставьте одну эту витальность -- и вы получите неразумную стихию буйства, степную волю, не знающую высшего нравственного и державного закона. Эту стихию и воплощает в романе Емельян Пугачев. В отношении этого типа у Пушкина были свои задачи.
Наши современные западники расправились бы с этим типом быстро и беспощадно. Они бы усмотрели в нем воплощение дурной национальной наследственности -- антидемократического и антиправового "менталитета", сами корни которого необходимо полностью и окончательно выкорчевать. Совсем иначе распорядился этим персонажем Пушкин. Он и здесь выступил великим национальным примирителем и объединителем.
И в социальном, и в политическом отношениях бездна разделяет Гринева и Пугачева. Но в экзистенциальных ситуациях, когда речь идет о жизни и смерти, о счастье и достоинстве, они понимают друг друга с полуслова. У Пушкина и следа нет той "классовой антропологии", которая впоследствии позволит сначала большевистским, затем либеральным комиссарам различать своих и чужих, приобщенных и отверженных.
Пугачев в романе -- не только политический преступник, но и яркий национальный тип, доверчивый и отзывчивый. Три коротких встречи было у Гринева с ним (не считая последней, где герои обменялись взглядами перед казнью Пугачева). И каждый раз именно Пугачев выступал спасителем и покровителем дворянина Гринева. Тот отвечал ему благодарностью и невольной симпатией. Словом, русские люди встретились и протянули друг другу руки, несмотря на роковую преграду, воздвигнутую между ними большой историей. От автора требовалось настоящее духовное мужество и независимость от политико-идеологических оценок, от цензуры "учений", чтобы позволить противоположным социальным типам столь тесно соприкоснуться на общей духовно-нравственной основе.
Сравним последующие времена, когда эта общая православная основа оказалась размытой и подорванной. Пощадил бы красный комиссар белого офицера, честно сознавшегося, что, получив свободу, он вернется в боевой добровольческий строй, повинуясь долгу и присяге? Но Пугачев не потребовал духовной капитуляции от Гринева, уважая его обязательства и его достоинство. Не склонен он оказался и потакать "своему" Швабрину в его "не касающихся политики" низких личных поползновениях. Пугачев еще не знал двойных стандартов "классовой морали": он судил людей согласно универсальному нравственному закону и готов был признать моральную правоту "классового врага" и встать на его сторону в вечных вопросах нравственной справедливости.
Таким образом, для Пушкина универсалии православной нравственности, объединяющие нацию в совместном невидимом "соборном" пространстве, стоят выше сословных, классовых, политических противостояний и различий. Последние преходящи, тогда как единый духовный стержень должен быть храним вечно. Этим великим заветом Пушкина российская интеллектуальная и политическая элита впоследствии пренебрегла, чем обрекла нацию на неслыханные страдания и трагедии.
 
 
Пушкин и судьбы европейской идеи 
Сегодня мы заново решаем вопрос об отношении России к Европе, к Западу. Опыт показал, что и здесь наша элита, ведущая свою родословную от коммунистической номенклатуры, оказалась не на высоте. Господствующий атеизм начисто отбил у нее духовно-историческую память и чувство великой традиции. Мир, находящийся по ту сторону железного занавеса, воспринимался то как воплощение мирового зла, то как земной потребительский рай, куда и нам следует как можно скорее попасть. Если бы православной церкви дозволено было действовать в обществе в качестве эффективного социального института, ответственного за поддержание православной цивилизационной традиции, всем бы изначально было ясно, что Европа -- не монолит, она включает три ареала: католический, протестантский и православный. Эти "три источника и три составные части" Европы одинаково необходимы для ее духовного и политического равновесия. И в этом смысле России не надо было бы "возвращаться в Европу" -- она всегда там была, на своем месте, со своей специфической ответственностью. Греко-православные корни России -- вот что делает Россию Европой и налагает на нее соответствующие европейские обязанности.
Сегодня наши либералы, полные восторженности перед Европой и готовые во всем следовать и повиноваться ей, в то же время не признают права России на равноправный диалог в рамках европейского сообщества. Ведь России еще предстоит -- в весьма отдаленном будущем -- стать настоящей Европой, а до тех пор ей пристала роль благоговейного адепта, не смеющего сказать свое слово.
Вот что творит с нами привычка делить народы на передовые и отсталые, отказывая последним в достоинстве.
Но христианская традиция учит иному. Во-первых, она не связывает духовное первородство с материальными, экономическими преимуществами. По высшему духовному счету экономически развитые и могущественные могут оказаться настоящими пигмеями. Во-вторых, она напоминает нам о наших корнях и наших обязательствах в Европе, в первую очередь перед нашими братьями по вере -- греками, сербами, болгарами...
Наш национальный гений и пророк Пушкин и в этом отношении преподносит нам великий урок. Он судил о людях и народах не по критериям развитости и неразвитости, успеха и неуспеха, а по универсальным критериям духовного плана. Вот почему у него простой крестьянин может стоять выше природного аристократа, а неграмотное, но свободолюбивое племя черногорцев -- посрамлять наполеоновскую Францию, этот оплот европейского просвещения.
Православная идентичность Пушкина позволяет ему не напрашиваться на "прием в Европу", а знать об исконном присутствии России в ней и обо всех вытекающих отсюда политических и духовных обязательствах. Пушкин приветствует участие России в греческом вопросе и посвящает поэтическую оду Адрианопольскому миру (1829), по которому побежденная Турция вынуждена была признать независимость Греции, а России уступить ряд важных позиций в черноморском бассейне:
 
Опять увенчаны мы славой,
опять кичливый враг сражен,
Решен в Арзруме спор кровавый,
В Эдырне мир провозглашен.
Аналогична позиция поэта в отношении другой православной европейской страны -- Сербии, подвергающейся мусульманскому натиску:
 
Над Сербией смилуйся ты, Боже!
Заедают нас волки янычары!
.................................
Долго ль вам мирволить янычарам?
Долго ль вам терпеть оплеухи?
Или вы уже не сербы, -- цыганы?
Или вы не мужчины, -- старухи?
Вы бросайте ваши белые домы,
Уходите в Велийское ущелье, --
Там гроза готовится на турок,
Там дружину свою собирает
Старый сербин, воевода Милош.
Не правда ли, актуально звучит? Сегодня, когда жалкий паяц, называющийся представителем президента по урегулированию югославского кризиса, фактически занимается тем, что лоббирует американские интересы в осажденной Югославии, нам стоит задуматься над ролью России в современной Европе. В качестве порученца США Россия с позором выбывает из Европы. Не случайно после "миротворческой миссии" В. Черномырдина на Балканах все дипломатические и политические возможности России оказываются похороненными и Россия попросту выключается из переговорного процесса, затрагивающего и судьбы православного ареала в Европе, и, возможно, судьбы всей Европы.
Вопрос стоит так: возможны ли европейское равновесие и сама независимость Европы без активной мироустроительной роли России? И в период семилетней войны -- сопротивления гегемонистским притязаниям Фридриха II Прусского, и во время наполеоновских войн, и в эпоху борьбы с фашизмом независимость Европы оказалось невозможно обеспечить без активного привлечения России. Сегодня Европа сталкивается с вызовом нового гегемона -- США. Они уже давно посягают на политическую независимость и культурную идентичность Европы.
После американской оккупации Германии в 1945 году под вопрос было поставлено не только существование центральной Европы, интегрированной в систему атлантизма и утратившей свое "континентальное чувство". В ходе модернизации и "вестернизации" католического Юга Европы -- Франции, Италии, Испании, Португалии -- под вопрос была поставлена идентичность католической Европы. Католическое наследие было объявлено помехой модернизации -- становлению современной рыночной экономики, правового государства, политического центризма. Политическая инфраструктура объединенной Европы -- ЕС -- строилась в целом по атлантическому (протестантскому) образцу, а католическое политическое и культурное наследие было поставлено под сомнение.
Что касается православной Европы, то здесь коммунизм и американизм длительное время фактически сотрудничали в деле искоренения великого восточно-христианского наследия. Коммунистическое корчевание православных корней в славянской Восточной Европе и в самой России подготовило, как сейчас стало очевидным, почву для идейной капитуляции перед американизмом.
Сегодняшнее наступление США на Югославию может выглядеть в глазах их европейских союзников как искоренение "восточной ереси" в Европе и как ликвидация единственной страны, не пожелавшей вступить в НАТО и тем самым способствовать замыканию военного кольца вокруг России. Но на самом деле речь идет о чем-то более значимом для самих европейцев. На деле США пользуются случаем прервать процесс созидания самостоятельной процветающей Европы -- потенциального соперника и конкурента. С 1945 года считалось, что наиболее высокий "атомный барьер", как и барьер на пути развязывания обычной войны, находится в Европе. То, что позволено в других частях мира, не позволено в цивилизованной, процветающей и защищенной Европе. Развязав войну на Балканах, США фактически сняли этот барьер. В колыбели европейской цивилизации -- Средиземноморье -- оказалось возможным то, что прежде представлялось допустимым только в третьем мире: бомбежка мирных городов и экологически уязвимых объектов, сотни тысяч беженцев, массовый вооруженный терроризм, правовой беспредел. США, таким образом, активно осуществляют "тьермондизацию" Европы -- стирают ее блестящий образ мирового цивилизационного центра, притягательного для людей всех континентов. Наряду с этим реальным понижением цивилизационного статуса Европы в мире США убивают и европейскую идею, некогда столь воодушевительную.
Если справедливо то, что уроки европейского просвещения -- это уроки свободы, то нам надо всерьез оценить условия этой свободы и вытекающие из нее императивы. Европейская идея живет в мире не по законам монолога, предполагающего молчание реципиентов, а по законам свободного диалога. Это означает, что европейскому тексту положено меняться, варьироваться, открывать себя в новых ипостасях, не предусмотренных в "стране-изготовителе". Чем большее внутреннее разнообразие сохраняет Европа, тем выше ее терпимость к своеобразию других культур и выше способность к творческому диалогу с ними. Только распространяясь в ходе свободного диалога, европейская идея получает шанс завоевывать прочные симпатии в других регионах и найти там свободных творческих продолжателей и доброжелательных критиков.
США задумали сделать из Западной Европы единый атлантический монолит, рассматривая ее внутреннюю культурную дифференциацию как подлежащий устранению пережиток. Но тем самым они создают совсем иные правила игры, не предусмотренные кодексами высокого просвещения. Запад как единый, лишенный внутреннего разнообразия монолит утрачивает способность к творческому диалогу с другими культурами. Теперь он ставит их перед дилеммой: безоговорочная капитуляция перед Западом или безжалостный остракизм, изгнание из "цивилизованного сообщества".
Отсюда уже один шаг до использования таких "сильных" аргументов, как бомбы и напалм. Но бомбами и напалмом нельзя распространить европейскую идею в мире, на этом пути ее можно только убить. Мы, русские, потому-то так кровно заинтересованы в сохранении живительного разнообразия внутри Европы, что оно является гарантом свободного диалога неевропейских народов с европейской идеей.
Здесь мы снова возвращаемся к триаде, являющейся предметом настоящей статьи: европейское просвещение, Россия, Пушкин.
Теперь, когда нас вновь неожиданно настигли "сумерки Просвещения", мы лучше способны понять природу и исторические границы последнего. Просвещение есть этап длительного процесса секуляризации, причем, как оказалось, преходящий, промежуточный этап. В свое время христианская весть (в частности, в посланиях апостола Павла) была обращена ко всем народам без изъятия. "Неужели Бог есть Бог иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников, потому что один Бог, который оправдает обрезанных по вере и необрезанных через веру" (Рим. 3, 29, 30). Просвещение оказалось тем этапом процесса секуляризации, когда благодать была заменена прогрессом, но ее универсальный духовно-возвышающий характер еще не был утрачен и нашел в прогрессе превращенную форму своего выражения. Историческая периодизация просвещения, по разным критериям выделяющая стадии восходящего развития человечества: дикость, варварство, цивилизацию; первобытный строй, рабство, феодализм, капитализм, коммунизм; доиндустриальное, индустриальное, постиндустриальное общество, -- носила, несмотря на все различия, универсальный характер, наследуя в этом христианскому универсализму. Прогресс, как и христианская вера, был нейтральным в этническом отношении, не признавал антропологических преград. Его свет, как и свет Божественной истины, равно воссиял всем народам, готовя человечеству единую счастливую историческую судьбу, единую перспективу спасения. В этой перспективе как выглядела миссия России в Евразии -- миссия, к которой оказался столь восприимчив Пушкин? Она состояла в том, чтобы нести свет просвещения в самые отдаленные уголки евразийского континента: и "гордому внуку славян", и финну, и тунгусу, и калмыку.
При этом не надо думать, что Пушкин мыслил и Россию, и самого себя только в качестве полпредов европейского просвещения в Евразии. Речь идет в данном случае не о пассивных передатчиках чужого текста, а об активной творческой интерпретации, наделяющей просвещенческий текст глубокой жизненной, смысловой конкретикой и тем самым не дающей ему выродиться в бесплодную схоластику или упрямую, бесчувственную к местной специфике догматику. В роли такого творческого герменевтика может выступить только та культура, которая сохраняет свою идентичность и дорожит ею. Обращение с европейским текстом требует большой внутренней свободы. Это только наши "чикагские мальчики", гайдары и чубайсы, получившие звание "европейцев" и "западников" за одно только знание английского языка, могли видеть свою задачу в том, чтобы наизусть вызубрить иностранный текст и заслужить за это хорошую оценку заморских учителей. Пушкин продемонстрировал нам совсем другое умение. В работе с материалом европейского просвещения он демонстрирует ту степень творческой свободы, которая необходима для того, чтобы критически отобрать нужное, отсеять ненужное и дополнить то, что нуждается в творческом дополнении. Подобно тому как русский аристократ приглашал иностранных гувернеров вовсе не для того, чтобы они хозяйничали у него дома, Пушкин сохранял аристократическое достоинство в обращении с мэтрами Европы. Величайшая заслуга Пушкина в том, что он это аристократическое достоинство в общении с Европой сделал нашим национальным достоянием. Он научил нас пользоваться достижениями европейского просвещения не как "текстами", которые надлежит рабски вызубрить, а как эскизами, которые подлежат реинтерпретации в соответствии с условиями места и времени. Плебейскую старательность копировальщиков он оценивал как неуместную практически и недостойную по соображениям чести. Только высокое чувство собственного достоинства уберегает нас от неумеренного догматического усердия, требуемого "великими учениями". "Учения" должны восприниматься не как "великие", а как "любопытные", достойные того, чтобы с ними познакомиться и усвоить из них то, что мы признаем для себя уместным. Для того требуется знать не только текст, но и контекст, историческую и культурную этимологию, открывающую горизонт иначе -- возможного в самом тексте. Те представители русской аристократии, которые не только близко знали Европу, но и сохраняли причастность к нашей православной традиции, способны были проникнуть в творческую лабораторию европейского духа, оценив сравнительные достоинства двух разновидностей христианства, западного и православного.
Вот она, тайна российского просвещения: оно сочетает православную идентичность, обращенную вовнутрь, к собственному народу, и универсалии просвещения, обращенные вовне, к другим народам, которых предстоит приобщить к вершинам общечеловеческой культуры. Именно таковы правила стратегической культурной игры, впервые осмысленные и зафиксированные Пушкиным. Стоит в этой формуле что-то поменять местами, и культурная катастрофа становится неизбежной. Она неизбежна, если мы забудем собственную идентичность и выступим в роли пассивных перцепиентов и передатчиков западного просвещенческого текста. Тогда начнется догматически одержимое механическое пересаживание европейских порядков, идей и учреждений на российскую (евразийскую) почву, что способно не только грубо повредить эту почву, но и нанести урон самой европейской идее, теряющей привлекательность в глазах местного населения. Именно так наши нынешние "либералы" нанесли урон европейской идее в России.
Культурная (и политическая) катастрофа настигнет нас и в том случае, если православную идентичность, обращенную вовнутрь, к нам самим, мы обратим вовне, в неумном мессианском рвении навязывая ее другим народам, родственным по духу и судьбе, но имеющим свою религиозную традицию.
А теперь обратимся к самому главному -- к религиозным источникам просвещенческого универсализма. Сегодня мир столкнулся с невиданной гуманитарной катастрофой -- с попытками ревизии христианского и просвещенческого универсализма и подмены единого исторического будущего всех народов попытками сепаратного прорыва в будущее счастливого меньшинства ("золотого миллиарда"). Утилитарные аргументы в пользу таких сепаратных стратегий хорошо известны. С одной стороны, это теория экологических и сырьевых "пределов роста", гласящая, что ресурсов планеты просто не хватит на то, чтобы построить на земле изобильное вселенское индустриальное или постиндустриальное общество. С другой стороны, это теория "плюрализма цивилизаций", которая, со ссылкой на данные современной культурной антропологии, указывает на то, что современная техническая цивилизация совсем не случайно зародилась именно в Европе. Только специфический европейский культурный код ведет из вращательного, кругового времени вечных повторений в линейное историческое время необратимых свершений и новаций, дающих кумулятивный эффект, называемый прогрессом. Культурам другого типа мешает приобщиться к прогрессу не просто невежество и необразованность, как думали классики эпохи Просвещения, а неискоренимая специфика их менталитета, связанная с архетипами культуры, с коллективным подсознательным.
Присмотревшись к этим аргументам внимательнее, мы начинаем постигать их скрытую языческую природу. Вот, оказывается, какая катастрофа произошла с просвещением в ходе радикального углубления процесса секуляризации. На каком-то этапе заветы христианского универсализма оказались окончательно забытыми и потерянными, и в этом духовно опустошенном пространстве заново поселились старые демоны язычества с их местными культами и пристрастиями к "натуральным", телесным критериям, отличающим героев от рабов, избранных от изгоев.
В христианском завете ключевыми были два принципа: универсализма (общечеловечности) и свободы. В проекции на прогресс они означали общность исторических судеб человечества (единое "светлое будущее") и незначительность "натуральных" препятствий, связанных с особенностями истории и географии и неравенством стартовых условий. "Дух свободен и дышит где хочет" -- применительно к теории развития это означает, что усердие и организованность, воодушевление и решимость являются более важными факторами исторического прорыва, чем обилие природных ресурсов и благоприятные стартовые условия. Словом, классическая европейская идея основывалась на той же "пушкинской" формуле: свою христианскую идентичность хранить, обращая вовнутрь, а внешнему миру адресовать универсалии просвещения, обещающие достойное будущее для всех народов без изъятия.
И вот на наших глазах в этой формуле прогресса все поменялось местами. Светлое будущее Запад отныне приберегает для самого себя, отстаивая свою монополию на прогресс, а добродетели христианского смирения, самоуничижения и самоотказа предписывает остальному миру, призывая его отказаться от претензий на развитость. Свобода духа в истории оказалась стесненной природными ограничениями. Новейший социал-дарвинизм выдвигает тезис, согласно которому в условиях известных экологических ограничений и пределов роста право на самостоятельное развитие, на индустриализацию, урбанизацию и просвещение имеют уже не все народы, а лишь те, кто на конкурсе мирового рынка доказал свои решающие преимущества по критериям экономической рентабельности, материалоемкости, экологичности. Остальным предстоит сойти с дистанции и передоверить право на переработку своих ресурсов и возделывание своих территорий известным "передовикам" прогресса. Мир, таким образом, оказывается заново поделенным на расу господ и расу рабов, на избранный "золотой миллиард" и изгойское большинство, обязанное смириться со своей участью.
Все эти искушения социал-дарвинизма и расизма сегодня прямо исходят от нового претендента на мировое господство -- Америки. При этом претензия на мировую гегемонию оправдывается указанными аргументами. Строя однополярный мир -- то есть лишая остальные страны настоящего национального суверенитета, Америка тем самым устраняет препятствия на пути планетарного "естественного отбора". Слабые и неприспособленные, неадаптированные к мировому рынку вместе с утерей государственного суверенитета теряют возможности протекционистской защиты своих неэффективных экономик и своего неадекватно мыслящего национального большинства, которое в этой связи удостаивается прямо-таки расистского презрения и самых уничижительных эпитетов со стороны мирового либерального интернационала.
Перед Западной Европой в этой связи возникает драматический выбор. Американцы соблазняют европейцев возможностями разделить плоды их победы над Советским Союзом, а теперь уже, ввиду нового броска НАТО на восток, -- и над Россией. Собственно, новейшая их авантюра на Балканах -- это еще и попытка связать европейцев преступной круговой порукой. В военном отношении это может, ввиду безучастности официальной России, дать временную победу. Но в идейно-политическом отношении речь может идти только о роковом поражении, связанном с полной дискредитацией европейской просвещенческой идеи в глазах всего мира. Как показывает исторический опыт, идейные поражения в долгосрочном плане невозможно компенсировать никакими военными успехами. Ибо в большой истории судьбы народов решаются в конечном счете по критериям духа, а не материи. Духовное изгойство в мире даже при полном материальном блеске чревато непредсказуемыми сюрпризами в будущем. Достигла ли уже современная Европа той степени языческого падения, когда снижение ценностного уровня и статуса уже никого не волнует -- была бы материальная сила и сытость?
Сегодня судьбы Европы решаются в России или в диалоге с Россией. Без России Европа не может избавиться от американского гегемонизма -- как и в прошлом она не могла без нее избавиться от других претендентов на мировое господство. Причем нынешняя экономическая и военная слабость России этому не помеха, скорее наоборот. Именно грозный СССР толкал европейцев в объятия США и в НАТО. Сегодня Россия достаточно ослаблена, чтобы никому в Европе не угрожать, но в то же время она потенциально достаточно влиятельна, чтобы в союзе с нею Европа могла попытаться вернуть себе самостоятельный статус в отношениях с Америкой. Для того чтобы повернуться лицом к сегодняшней, униженной и ослабленной России, от Европы требуется мобилизация ее христианского духовного наследия. Языческая восторженность перед силой и успехом обрекала бы ее на дистанцирование от России и преклонение перед США.
Таким образом, сохранность христианского духовного наследия является главным показателем возможностей будущего становления Европы как автономного мирового центра.
Логика дистанцирования от США не является чисто политической или экономической. Настоящее дистанцирование Европы от Америки потребует от первой давно уже не наблюдаемого порыва духа. Ведь развенчать американский гегемонизм можно только на основе последовательного неприятия распространяемого США нового социал-дарвинизма, подаваемого в упаковке теории глобального общества, в котором беспрепятственно действуют механизмы естественного рыночного отбора, осуществляющие селекцию целых народов и континентов.
С идеологией социал-дарвинизма европейское меньшинство мира вряд ли может рассчитывать на настоящую стабилизацию своего положения в мире. Здесь действует своего рода зависимость: чем менее привлекательным выглядит современный "европейский проект" для восточного большинства планеты, тем менее самостоятельной в политическом и военном отношении предстоит быть Европе, вынужденной в этих условиях искать военно-стратегического покровительства США. Последние потому и заинтересованы в последовательном искажении и замутнении образа Европы в мире, что такая деформация образа усиливает зависимость европейцев от протектората со стороны США.
Говорят, что знаменитую битву при Марафоне, где в противоборстве греков и персов решалась судьба Запада, выиграла европейская идея. Можно смело утверждать: ведись эта битва сегодня, европейцы вряд ли бы ее выиграли -- уж слишком отталкивающе искаженной начинает выглядеть в мире европейская идея.
Обратимся теперь к России. Свой шаг навстречу Европе она сегодня уже сделала. По своей доверчивой наивности этот шаг, пожалуй, не имеет себе равных во всей истории российско-европейских отношений. Сегодня у России складывается совершенно недвусмысленное впечатление, что Запад ее обманул. Исправить положение и спасти престиж европейской идеи в России сегодня может только решимость европейцев дистанцироваться от гегемонистских планов Америки и протянуть руку России.
Шаг этот был бы настолько же великодушен, насколько и рационально обоснован собственными интересами европейцев. Сегодня адекватная реакция России на вероломство Запада тормозится компрадорской политикой президентского окружения. Но и президенты, и их окружение меняются, долговременные интересы остаются. Если дистанцирования Европы от США не произойдет в ближайшее время, у России не останется иного пути, кроме прямого обращения к Востоку. Не будь семидесятилетнего погрома православия в России, не будь нынешнего крушения "второго мира", дающего России надежное союзническое окружение, поворот к Востоку можно было бы идейно и политически интерпретировать в смысле православного, "внутреннего" Востока. Помните, у Владимира Соловьева:
 
Каким ты хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа?

Не будь компрадорского режима, Россия в нынешнем балканском конфликте оказала бы своевременную помощь православной Сербии и тем самым в борьбе с американизированным Западом идентифицировала бы себя как православный Восток. Но в силу катастрофического опоздания российского ответа на нынешний вызов Запада ответ придется давать в гораздо более жестких геополитических и военно-стратегических условиях, вызванных смыканием кольца НАТО и полным вытеснением России из Европы. И если, таким образом, внутренний православный Восток оказывается утраченным, альтернативой остается поворот к другому, внешнему Востоку, бесконечно далекому от нашей совместной с европейцами христианской прародины. Не окажется ли это выбором в пользу "Востока ксеркса", а не Христа? Пушкинская формула российского духовного присутствия в Евразии: внутренняя православная идентичность плюс мессианский потенциал европейского просвещения -- оказалась бы нарушенной.
Нынешние вероломство и бесцеремонность западноевропейцев в отношении России в той мере, в какой они не вызваны прямым давлением США, могут быть связаны с убеждением, что в современном мире появились или вскоре появятся более надежные проводники европейской идеи, чем старый посредник между Западом и Востоком -- Россия. Отметим сразу же, что это иллюзия. Многие из тех, кого современная Европа считает вестернизированными, завтра, вероятнее всего, перейдут на позиции антизападнического фундаментализма. В частности, это касается старого союзника Запада в его тяжбах с Россией -- Турции. Турция долгое время держалась в границах известного политического цикла: традиционалистский восточный этатизм -- либерализация, ведущая к реваншу фундаменталистской "уммы" над светской государственностью, -- военный переворот, предназначенный предотвратить этот реванш и сохранить достижения модернизации и вестернизации. Внутри подобного цикла с неизбежностью растет энтропия -- варианты и альтернативы сужаются в пользу наиболее вероятного. Наиболее вероятным, скорее всего, окажется фундаменталистский срыв и архаизация общества в духе реставрированной османской теократии. В пользу этого свидетельствуют два обстоятельства. Во-первых, во всем мире ощущается разочарование в чужих нормативных текстах -- народы с надеждой обращаются к собственным цивилизационным традициям, надеясь обрести в них противоядие от недугов позднего модерна. Во-вторых, мусульманский регион переживает нечто вроде вторичного пассионарного перегрева -- выброса внутренних энергий, которые многие рассчитывают использовать для расширения геополитического ареала мусульманской цивилизации. Вполне возможно, что аналогичные сдвиги вскорости мы будем наблюдать в других регионах незападного мира. Россия -- единственная из крупных стран, находящихся вне границ Атлантики, которая имеет с Европой общие христианские корни, восходящие к античности. Следовательно, даже если у нас суждено пробудиться собственному, православному фундаментализму, это пробуждение в рамках христианского цивилизационного архетипа может работать скорее на сближение с Западной Европой, чем на противостояние ей. Важно только, чтобы современная азартная игра Запада в однополярный мир и планетарную гегемонию не толкнула окончательно Россию к Востоку. В этом случае насчитывающая уже не одну сотню лет экспансия европейской идеи в мире была бы окончательно остановлена.
Европе -- совместно с Россией, отстаивающей ценности гуманистического универсализма и принцип единства исторических судеб человечества, -- может быть дан новый исторический шанс в полицентричном мире. Европе, с подачи США демонстрирующей откровенный социал-дарвинизм и презрение к неадаптированному большинству человечества, такой шанс едва ли будет предоставлен. По логике, вызов гегемонистской однополярности со стороны "монолитного" Запада породит столь же жесткий ответ не менее монолитного Востока, в составе которого в конечном счете может оказаться и Россия. Западная Европа окажется намертво зажатой между этими непримиримыми монолитами, и о собственно европейской идее в этом случае предстоит надолго, если не навсегда, забыть.
Допуская в свои ряды православную Европу вместе с Россией, Западная Европа может способствовать строительству многоцветного в культурном отношении и полицентричного в организационном отношении мира. Подавляя и вытесняя свою православную составляющую, Европа обрекает себя на роль пассивного придатка Америки. Американцы, судя по всему, давно уже не дорожат европейской идеей и вряд ли помнят и понимают ее настоящее содержание. Оправдывается диагноз А. С. Пушкина, поставленный Соединенным Штатам еще в самом начале их мирового поприща. "С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую -- подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству (comfort)..." ("Джон Теннер").
Еще недавно можно было говорить об Америке, в которой демократическое общество выродилось в форму одномерного и манипулируемого потребительского общества. Теперь мы видим, что это потребительское общество стало смертельно скучать от собственной внутренней пустоты. Скука, как доказал Э. Дюркгейм, нередко ведет к депрессии и попыткам самоубийства. Не скрывается ли за американской авантюрой однополярного мира, чреватой непредсказуемыми последствиями, тайный суицидальный комплекс общества, тяготящегося собственной духовной пустотой? Субъектам, испытывающим подобный комплекс, свойственно взбадривать себя сильными наркотическими средствами или неожиданными авантюрами. Православная традиция, вышедшая, как известно, отнюдь не из варварства, а сменившая весьма развитую и нередко порочную в самой своей развитости позднюю греческую античность, выработала свои средства борьбы с этим недугом. Ее кодекс, выраженный в великопостной молитве Ефрема Сирина, Пушкин поэтически перефразировал в незабвенных строфах:
 
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
 
 
Пушкинский завет в грядущих судьбах России 
Конец ХХ века мы снова встречаем расколотой нацией. Демократизация не стала общенациональной судьбой и решением. Привыкшая к привилегиям коммунистическая и гэбистская номенклатура истолковала и демократизацию как привилегию. Она решила "уйти на Запад", оставив "этот народ" на изгойском "Востоке". И демократизация, и приватизация обернулись игрой с нулевой суммой: чем больше свобод и собственности получили представители бывшей номенклатуры, тем более бесправным и обездоленным стало народное большинство. Возмущение и даже бунт этого большинства вполне возможно предвидеть. Именно к этому и стали усиленно готовиться номенклатурные приватизаторы. Чтобы дискредитировать законное народное возмущение неслыханными унижениями и экспроприациями со стороны верхов, последние развернули настоящую кампанию клеветы на "этот народ". Либеральные публицисты откровенно сетуют на его неисправимо плохую, антидемократическую наследственность, склонность к "антисистемной оппозиции", к предосудительному идеалу социального равенства.
О том, что уровень жизни народа упал во много раз за период насаждения "демократии", что этому способствовало отлучение большинства населения от таких завоеваний цивилизации, как реальное право на образование, здравоохранение, социальные гарантии и даже право получать зарплату вовремя, демократические идеологи предпочитают умалчивать. Кажется, они полны решимости воевать за "демократию" (за доведение своих "реформ" до конца) до последнего соотечественника. Эта кампания клеветы на собственный народ сопровождается решительной переориентацией новых элит на Запад. Чем меньше опоры чувствуют они в собственной стране, тем выше их готовность идти на любые уступки Западу, принимая все его условия. Произошло настоящее превращение холодной войны, которую бывший СССР вел с Западом, в холодную гражданскую войну, которую наши правящие западники повели с собственным народом.
Особо надо сказать о российской государственности. В ожесточенных нападках на нее прослеживается своя логика. Антиэтатизм нашей "демократической интеллигенции" первоначально был связан с иллюзиями, насаждаемыми очередным великим учением -- либерализмом. Западный либерализм учит, что между государством и гражданским обществом извечно ведется тяжба: то, что выиграно государством, потеряно для гражданского общества, и наоборот. При этом мало кто замечает противоречия в этом либерально-демократическом дискурсе: если государство -- изначальный оппонент или даже враг гражданского общества, то каким образом мы можем говорить о правовом государстве, о социальном государстве и т. п.? Разве не требуется сильное государство для того, чтобы обуздать своеволие привилегированных, уравнять в правах сильных и слабых -- что предполагается правовым государством, -- или для того, чтобы развивать и поддерживать инфраструктуру развития: массовое бесплатное образование, науку, культуру?
Стоит государству ослабеть или "умыть руки" (что предполагается либеральным принципом lаisser faire), как влиятельные и беззастенчивые хищники тут же присвоят себе все то, что предназначалось на поддержание и социальных гарантий, и гарантий развития. Не это ли мы наблюдаем сегодня в России? Но наша "демократическая интеллигенция" внимает не фактам, а догматике заемного учения. Запад вел идеологическую войну с СССР и его государственностью; наша либеральная интеллигенция не нашла ничего лучшего, как рабски заимствовать аргументы из идейного арсенала противника, за недостатком собственной творческой находчивости.
Остается, однако, вопрос: почему этим аргументом внимало общество?
Драма российского бытия связана с взаимодействием трех факторов: народа, среды обитания, государственности. Наша среда обитания по всем критериям -- и климатическим, и геополитическим -- является несравненно более суровой, чем на Западе. Российское государство, с его предельно жесткими мобилизационными технологиями -- это средство адаптации к суровой среде. Соотношение мобилизованного (служилого) и неслужилого (отданного приватному началу) общественного времени в России всегда будет иным, нежели на Западе. Государство и является у нас этим аккумулятором общественно необходимого времени, забранного у приватной сферы. Массовая критика российского "этатизма" и восприимчивость общественного мнения к этой критике свидетельствуют, что российский антропологический тип начал меняться в сторону гедонистической расслабленности.
Парадокс, однако, состоит в том, что ожидаемое ослабление государственного начала привело к тому, что наша жизнь, вместо того чтобы становиться легче и беззаботнее, становится день ото дня все труднее и суровее. Наша среда обитания, лишенная надлежащего возделывания и присмотра, взбунтовалась и грозит вытеснить, оттолкнуть нас. Впервые за много столетий сейчас наблюдается сужение географического ареала русского народа, оказавшегося не в ладах с собственной исторической средой.
Одно из двух: либо он вернет себе терпеливое мужество и готовность выносить служилую аскезу, либо его потеснят другие, давно уже претендующие на нашу территорию и ресурсы.
Но в состоянии тяжбы с российской государственностью сегодня находится еще один персонаж, у которого, в отличие от нашей интеллигенции и доверчиво внимающей ей общественности, очень мало иллюзий. Речь идет о приватизаторах общенародной собственности, не только незаконно присвоивших, но и использующих ее в явно асоциальных и антинациональных целях. У этого персонажа есть все основания полагать что в случае восстановления сильной российской государственности ему несдобровать -- отвечать придется по всем счетам сполна. Именно поэтому он исполнен решимости не допускать возрождения российской государственности и прямо ведет дело к окончательному развалу и расчленению России.
Вот с каким наследием нам предстоит встретить XXI век. Полной неожиданностью это для России не является. Возможность и отпадения образованного слоя от народа, а самого народа -- от государства, и предательства боярства, предпочитающего склонить голову перед чужими королевичами, чем оставаться один на один с собственным разгневанным народом, присутствует в российской истории и периодически реализуется во времена смут.
Пушкин художественно осмыслил эти вопросы в трагедии "Борис Годунов". Он знал, чем прельщают народ самозванцы: обещанием узаконить стихийный побег народа от государственного тягла, соблазнами безначалия, вседозволенностью безвременья. "Если государства нет, то все позволено" -- вот как можно перефразировать известный тезис российского нигилизма, сформулированный Достоевским.
И даже когда народ сполна вкусил сомнительных прелестей государственного "воровства" и безначалия и осознал, что они выгодны не слабым, а сильным, заинтересованным в наступлении "естественного состояния", инерция антигосударственных стихий продолжает действовать и давить на волю тех, кто хотел бы ее обуздать. Когда момент истины наступил и соблазнителям народа уже нечем привлечь паству, вдоволь глотнувшую плодов эмансипации и приватизации, политический процесс раздваивается. Одни соискатели власти зарабатывают политический капитал, эксплуатируя страхи проворовавшихся компрадоров и их зарубежных покровителей. Они требуют диктатуры "пиночетовского типа", способной защитить "реформы" от народа, слишком якобы нетерпеливого и неразумного, чтобы добровольно выносить их "неизбежные издержки". На самом деле речь идет о диктатуре, спасающей ненавистных приватизаторов от гнева народа.
Ясно, что у этих соискателей власти основным политическим капиталом станут деньги (в том числе и зарубежные) и поддержка извне.
Что касается оппозиции, то ее претензии на власть, опять-таки неограниченную, диктаторскую, будут оправдываться задачами возрождения порушенной государственности и укрощения компрадорской олигархии, опустошающей страну не только во имя собственных эгоистических интересов, но и по заказу зарубежных покровителей.
Ситуация выглядит патовой: и в первом, и во втором варианте -- кровь, насилие, возможность сепаратных сговоров элиты и контрэлиты за спиной народа и их состязание в стремлении заполучить эффективную помощь из-за рубежа. Выйти из этой ситуации страна может лишь в том случае, если на авансцену выйдет народ. Однако нынешнее его состояние напоминает финальную сцену пушкинской трагедии: "Народ безмолвствует". Его безмолвие вызвано главным образом тем, что враждующие политические силы предлагали ему ложные дилеммы, связанные с выбором между двумя заемными, то есть оторванными от нашей действительности, учениями -- коммунизмом и либерализмом. Коммунисты за 70 лет своего правления вызвали у народа откровенное отвращение, либералы за 7 лет правления -- не меньшее. Каждая сторона требовала верности своему учению, но никто не вспомнил о нашей собственной великой духовной традиции, заветным словом которой является правда-справедливость. В отличие от заемных идеологий, правда-справедливость не разделяет, а объединяет. И если в "великих учениях" наш народ давно и бесповоротно разочаровался и его политический абсентизм, его "безмолвие" здесь непреодолимы, то правда-справедливость способна подвигнуть и воодушевить его в самый ответственный час нашей национальной истории. Поддерживаемые извне политические самозванцы способны одних прельщать материальными посулами, других -- ненаказуемой "вольностью" и безответственностью. Но правда-справедливость -- это тот сосуд, испить из которого они не в состоянии. Справедливость "антикоммунистична", ибо требует, чтобы трудолюбивые, усердные и способные вознаграждались лучше тунеядцев и бездарей, компенсирующих свое бесплодие болтливой "идейностью". Справедливость "антилиберальна", поскольку требует восстановления консенсуса служилого государства -- равного усердия в созидании и сбережении общественного блага и равной ответственности в исполнении высшего долга. Она категорически запрещает сепаратные игры тех, кто сегодня заменил бывшие коммунистические спецраспределители специальными счетами в банках и правом вести "западный образ жизни" за спиной обездоленного народа. Только восстановление указанного консенсуса обещает нам восстановление порушенного национального единства и устранение взаимной подозрительности верхов и низов, ловких "западников" и обманутых "автохтонов".
Правда-справедливость также требует от нас предельной трезвости взгляда -- и на свое прошлое, и на будущее. Секуляризация привела не к трезвости, а к замене религиозной веры различными утопиями земного рая. Все, что не соответствовало канонам утопии -- коммунистической, либеральной или какой-либо другой, запальчивые адепты великих учений объявляли нестерпимым злом и несправедливостью. С этой точки зрения наш православный взгляд на вещи надо признать куда более реалистическим. Вера учит, что земной рай невозможен и само обещание его -- дело не Христа, а его известного "оппонента".
Нельзя, таким образом, смешивать нравственный максимализм настоящей веры с ложным максимализмом утопии. А. С. Пушкин прекрасно осознавал это. Он не поверил ни Пестелю, ни Чаадаеву в том, будто тяготы и недочеты нашей российской жизни, драмы национальной истории -- всего лишь результат нашей незадачливости или бездарности наших правителей. Он учил любить и уважать нашу историю, "такой, какой нам Бог ее дал". Эта необольщаемость химерами земного рая -- необходимое условие нравственной надежности, ибо обольщенные утопиями и затем разочарованные -- самый ненадежный человеческий материал, из которого всякого рода авантюристы, злодеи и узурпаторы лепят все, что им угодно.
Наконец, заветом Пушкина нашему будущему является умение разглядеть в политическом оппоненте соотечественника, достоинство которого нам не менее дорого, чем наше собственное. Восстанавливать национальное единство, прощать виновных и принимать раскаявшихся блудных сынов -- это задача, которая со всей принудительностью встанет перед нами уже завтра. Россия сегодня одинока, и, пользуясь этим, нам бросают беззастенчивые вызовы осмелевшие противники. Перед лицом этих вызовов все внутренние недоразумения и распри должно признать второстепенными. Но секрет национального примирения хранится в нашей православной традиции. Только возвращаясь к ней, мы возвращаемся к самим себе, преодолевая разобщенность, порожденную вавилонским пленением западничества. Объединение нации будет обеспечено в той мере, в какой она сумеет выстроить истинные приоритеты: духовное поставить выше материального, общность ценностей -- выше того, что разделяет по низшим меркам. Помните, как встречались Гринев с Пугачевым? Их разделяло слишком многое, но общность нравственно-религиозной традиции -- стержень национального характера -- стала источником взаимопонимания, совершенно необъяснимого ни для идеологических догматиков, ни для рационалистических прагматиков. Может быть, неизбывная похоть стяжания и сопутствующие ей страсти -- зависть и ревность -- объясняются тем, что люди, пережившие погром высокой традиции и веры, сочли себя духовно неимущими и эту духовную обездоленность решили компенсировать материальными обретениями?
Пушкин учит нас, что мы -- духовно имущая нация, которой есть чем гордиться и есть что хранить. Может быть, идеологи нынешнего компрадорского режима еще и потому так настаивают на ничтожности нашей духовной традиции и нашей истории, что таким образом надеются привить нам компенсаторское усердие в погоне за наживой -- пресловутый "инстинкт собственности". Но если мы станем пробавляться инстинктами, то высшие, судьбоносные вопросы кто-то станет решать за нас. Мы, как великая нация, не можем никому этого позволить.
 
Восстань, о сын небес! и, правдой озарен,
Порочное свое восчувствуй униженье,
Дерзай на небесах, восторгом окрылен,
Свое прочесть предназначенье!
 
Выше уже говорилось о высоком аристократизме Пушкина. Аристократическое чувство чести и достоинства проявляется не только во взаимоотношении с другими культурами (с Западом в первую очередь). Оно проявляется и в нашем понимании политической истории и своего места в ней. Аристократия, представители которой руководили битвами европейского масштаба, устраивали дворцовые перевороты, заключали дипломатические союзы и организовывали послевоенные системы типа венской, на собственном опыте убеждалась в наличии иначе-возможного в истории, в том, что наша воля, мудрость и страсть, равно как и наши трусость и бездействие, действительно являются значимыми историческими факторами.
Это чувство аристократического присутствия в истории в качестве деятельного субъекта, ответственного за ее ход, отражено в "Моей родословной" Пушкина, равно как и в его исторических и драматических произведениях. Это аристократическое чувство чести и личной ответственности применительно к национальной и даже мировой истории, по убеждению Пушкина, должно было стать национальным достоянием каждого русского. Для Пушкина было бы совершенно невыносимым и неприемлемым плебейское учение о "непреложных исторических закономерностях", делающих нас пассивными марионетками.
В этих "непреложных закономерностях" ощущается плебейский страх перед личной ответственностью, поиски алиби для собственного бездействия или постыдного действия, желание заполучить в истории высшие начальственные указания и надежные гарантии. Нам пора вслед за А. С. Пушкиным воспринимать нашу национальную историю как личную родословную, которая обязывает нас отвечать за все и не поступаться честью.
Еще недавно непреложные исторические закономерности сулили нам светлое будущее и гарантированно счастливый финал в строительстве передового общества. Сегодня ссылки на те же непреложные закономерности все чаще используются для того, чтобы убедить нас в безнадежности нашей судьбы и обреченности на статус изгоев. Нам следовало бы уже тогда, когда мы представляли собой грозную сверхдержаву, меньше полагаться на высшие исторические гарантии и больше -- на самих себя, свою мудрость, волю и нравственность. Нам тем более необходимо это сегодня. В переходные периоды история становится предельно пластичной, взывает к тем, кто способен взять на себя роль ответственного субъекта -- носителя альтернативных вариантов эволюции. История и сегодня является нашей -- делающейся нами и у нас. Немало претендентов на то, чтобы отнять ее у нас и хозяйничать в нашей истории по-своему. Но на то нам и дана столь богатая историческая родословная, чтобы мы прониклись аристократическим чувством достоинства и чести и воспринимали будущее как продолжение нашей родословной, которую мы не должны запятнать.

Версия для печати
 
Афиша на текущий месяц
пн вт ср чт пт сб вс
01020304
05060708091011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Июнь 2017

20.06.2017

Уважаемые зрители! 22 июня в Московском Доме Книги на Новом Арбате артисты МХАТ им. М.Горького представят фрагменты спектакля "Домик на окраине" по пьесе А.Арбузова. Начало в 19:00. Вход свободный. >>
05.06.2017
Глава Следственного комитета России А.И. Бастрыкин и художественный руководитель МХАТ им. М. Горького Т.В. Доронина договорились о сотрудничестве. >>
10.05.2017
Уважаемые зрители, просим ознакомиться с изменениями в репертуаре. >>
 
 
Добавить комментарий  

Главная страница | О театре |  Традиция и мы |  Репертуар |  Труппа |  Премьера |  Афиша |  Заказ билетов |  Правила продажи и возврата билетов |  Реквизиты | 
Московский Художественный Академический театр им. М.Горького
125009, Россия, Москва, Тверской бул., 22
Тел.: (495) 697-62-22, 697-87-72 (администраторы), 697-87-73 (касса)
E-mail: mxat@list.ru (канцелярия)
Разработка и дизайн: SFT Company © 2006 - 2009
Технология WebDoc