О театре МХАТ имени Горького Репертуар. Спектакли МХАТ им. Горького Традиция и мы
на главную страницу
Премьеры Афиша Заказ билетов
tradition на главную страницу

"Непечатное слово"

Автор : Геннадий Иванович Михайлов

Язык в современной культуре

Геннадий Иванович Михайлов -- преподаватель английского языка, переводчик. Живет в Москве.

В современной литературе уже нет такого слова, которое можно было бы считать "непечатным": пишется что угодно, бумага все стерпит. Грубо-непристойные слова, нецензурная брань, матерщина получили ученое название "ненормативная лексика". Растет недоверие к литературной речи, появляется иллюзия, что только матом можно сказать правду. А между тем явление это органически чуждо и губительно для русской литературной традиции. Один из насущных вопросов сегодня: как модернизировать культуру, не разрушив ее традиционных ценностей?
Исторически психотип русского человека сложился так, что печатное слово для него всегда было уважаемо и ценилось выше устного (сложилась и поговорка: "Лучше печатного не скажешь"). Сказались здесь, наверное, извечная тяга русского мужика к грамоте, с одной стороны, а с другой -- существовавшая в России, особенно в последние столетия, моральная цензура... Впрочем, какие бы ни были на то исторические причины, но уважение русского человека к печатному слову само по себе похвально. (За последнее десятилетие "беспредельной" свободы печати это уважение сильно пошатнулось, если не исчезло вовсе.)
Прямое отношение к традиции печатного слова в русской культуре имеет так называемая неприличная лексика. Наш известный языковед О. Н. Трубачев писал: "Неприличность" -- понятие общечеловеческое, но только его объем и понятийное поле различны в разных культурах и языках. Возможно, мы, русские, лучше чувствуем чрезвычайную "выразительность" таких слов, которые знаменуют, так сказать, антикультуру и особенно строго изгоняются из литературного языка и культурной жизни в эпоху массовой книжной продукции". На западе соответствующие слова воспринимаются часто безоценочно (как обозначения), в русском же языке они больше ассоциируются с ругательствами, то есть имеют оценку. Поэтому совершенно недопустимо копировать западную традицию , где нормы языка иные. Двуязычный мастер слова В. Набоков говорил, что о сексе лучше писать по-английски, ибо в этой области есть известная непереводимость на русский язык.
Почти во всех англоязычных толковых словарях значатся грубо-непристойные слова, связанные с сексуальной сферой. У нас же наиболее полный словарь народного языка В. И. Даля не содержит матерных слов, а сам Даль определяет мат как "похабство, мерзкая брань" (вариант словаря, дополненный в начале века другими авторами, не переиздавался). Не случайно в таком богатейшем языке, как русский, практически не существует слов (за исключением медицинских терминов и непристойностей) для обозначения сексуальных органов, эмоций и действий. Отсюда исовершенно уродливое соединение несочетаемых слов "заниматься любовью". Один из мудрецов высказал примечательную мысль: детородные органы Творец дал человеку для испытания -- соединит ли он их с любовью или с цинизмом и насилием. На крыльях любви половая энергия возносит человека неизмеримо вверх, на божественные высоты духа, и она же, лишенная любви, в угаре похоти и цинизма, низвергает человека ниже животного, в бездну порока. Циничные матерные выражения в русском языке несовместимы с любовью. И в этом "пробный камень" искренности чувства любви у русского человека.
Да, диапазон русской души поистине широк. Он вмещает в себя страстное бунтарство народных низов, в котором слышится и удалая песня Стеньки Разина, и бесшабашная матерная брань, но он же вмещает и творческую пылкость великого "каторжника" Достоевского, горячечные характеры его героев, которые в невероятных по страсти и напряженности ситуациях не произносят ни единого не только матерного, но и непристойного слова. Ибо писательский дар в них не нуждается. Талантливый "зэк" Солженицын сумел без сквернословия передать атмосферу адового ГУЛАГа и блестяще описать блатную зэковскую среду, которая буквально дышит матерной руганью. Когда Чехов в очерках "Из Сибири" хочет рассказать, как бранятся гребцы, он делает это так: "Слушая их отборную ругань, можно подумать, что не только у моего возницы, у лошадей и у них самих, но и у воды, у парома и у весел есть матери". Сказано все, но в безупречной литературной форме, которая не оскорбляет читателя. Набоков, автор "Лолиты", также умеет сказать все, не прибегая к чрезмерной конкретике, "неназываемым" словам. Из современных авторов отмечу Мамлеева, у которого эротические сцены без непристойных слов шокируют бездонной глубиной падения человека, потакающего своей низменной природе. Вместо сквернословия -- недомолвки и метафоры, дающие простор для воображения, ощущение тайны и таинства -- таково свойство таланта русского писателя, его внутренней культуры.
Но вот с начала 90-х годов эта важнейшая и благороднейшая традиция русской литературы стала подвергаться сомнению. Начало этому положил, как ни странно, солидный журнал "Литературное обозрение". Один из номеров журнала был целиком посвящен выискиванию эротических опусов и непристойностей у русских писателей. Впервые опубликованы похабные стихи Баркова, "разоблачены" интимные письма Чехова, дотошно исследованы "намеки" на мат у Достоевского, опубликована якобы пушкинская поэма "Тень Баркова".
Поскольку ряд издательств для оправдания легализации печатного сквернословия ныне прибегает к авторитету А. С. Пушкина, приписывая ему поэму "Тень Баркова", следует хотя бы кратко ознакомить читателей с доводами против авторства Пушкина. Во-первых, сам поэт в лицейской поэме "Монах", хотя и довольно фривольной, выразил свое отношение к Баркову так:
А ты, поэт, проклятый Аполлоном,
Испачкавший простенки кабаков,
Под Геликон упавший в грязь с Вильоном,
Не можешь ли ты мне помочь, Барков?
С усмешкою даешь ты мне скрыпницу...
Сулишь вино и музу пол-девицу:
"Последуй лишь примеру моему", --
Нет, нет, Барков! Скрыпницы не возьму...
Исследователь творчества Пушкина А. Чернов пишет: "Не надо быть психологом, чтобы поставить диагноз: "Тень Баркова" написана не юношей, а "обиженным природой" старым развратником, искушенным импотентом, который ненавидит женщину и боготворит лишь собственный фаллос". Исследователь заключает, что "Тень Баркова" написана в середине 30-х годов в подражание балладам Жуковского и поэме Пушкина "Медный всадник". И все же установить бесспорное авторство баллады невозможно, ибо ее источник -- сомнительные списки. Наиболее мудро в этом спорном вопросе поступил журнал "Синтаксис" (1991, № 30), предоставив судить об авторстве баллады самим читателям, -- он публикует "Тень Баркова" без указания автора. А вот редакция упомянутого журнала "Литературное обозрение" самоуверенно ставит перед поэмой имя Пушкина! Отвечая критикам на обвинения в безнравственности "Графа Нулина", Пушкин осенью 1830 года пишет: "Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный состав". Известно, что Пушкин скупо отдавал в печать свои стихи, а некоторые не отдавал вовсе, поэтому невозможно представить Пушкина, бравирующего сквернословием в печатном виде. В конце жизни Пушкин уничтожает известные ему списки куда более пристойной "Гавриилиады", в то время как об уничтожении списков "Тени Баркова" ничего не известно. А если это так, если умудренный жизнью поэт, его просветленная душа, стыдится своей юношеской легкомысленной поэмы, то не является ли массовая публикация сомнительной "Тени Баркова" под авторством Пушкина оскорблением памяти поэта, да еще накануне его славного юбилея? Ведь что может вызвать эта публикация, кроме хихикающего восторга "черни", "смеха толпы холодной", не знающий другого, благородного облика поэта, гениально воспевшего любовь к женщине? Спрашивается, какую вообще цель преследовал этот кичащийся своей "смелостью" эротический номер журнала? Чтобы оправдать право современных "новаторов-сквернословов" эпатировать читателей таким, с позволения сказать, "художественным приемом"?
Журнал "Литературное обозрение", можно сказать, дал "зеленый свет" печатному сквернословию. Публикуются Э. Лимонов, Виктор Ерофеев, Юз Алешковский, В. Сорокин. В середине 90-х годов издается антология с красноречивым названием "Русский мат". (При этом издательством "Лада М" движет явно коммерческий интерес: книга предназначается якобы "для специалистов-филологов", но издается тиражом ... 30 тыс. экземпляров.) Снова публикуется "Тень Баркова", безапелляционно приписываемая Пушкину. На сей раз кругозор читателей расширяет непечатная лексика из русского эротического фольклора.
Здесь необходимо вкратце остановиться на связи непечатной лексики с устным народным творчеством.
Первоисточником непечатных выражений является, как известно, так называемая "низовая культура" ("материально-телесный низ", по выражению М. Бахтина). В русской культуре (как, впрочем, и во всякой другой) можно различить по крайней мере два пласта, или уровня: уровень духа и уровень плоти. Уровень духа -- элитарная культура, которой присущи честь, достоинство, стыд, религиозность. Такая культура формирует путем воспитания механизмы стыда и страха (не всегда это слово имеет отрицательный смысл), окружает интимную жизнь рядом условий, запретов и предписаний. Отличительные черты русской литературы этого уровня -- поиски идеала, смысла жизни, богоискательство, одухотворение плоти; сюда относится, например, вся русская классическая и святоотеческая литература.
Уровень плоти -- "низовая" культура простонародья, где исключительное значение придается плоти, чреву, гениталиям. И как следствие этого -- бесстыдство, присущее толпе, черни. (Справедливости ради надо отметить, что относить слово "чернь" ко всей низовой среде неправомерно, ибо именно среди простонародных низов, среди душ, просветленных православной верой, есть свои ограничения, здесь родилось слово "срам", осуждающее языческое бесстыдство. Надо также отличать крестьянский "низ" от городского, люмпенизированного "низа" с большей свободой нравов.) Сквернословие, причем устное, царит в низовой культуре. Проникая в печатном виде в элитарную культуру, оно ведет к оскудению ее духовности, к снижению уровня писательского мастерства, которое подменяется эпатажем, стремлением таким примитивным способом "шокировать" читателя.
К "низовой" культуре простонародья можно отнести, например, "Русские заветные сказки", густо замешанные на "генитальной" тематике, "срамных" словах. Относящиеся к устному (подчеркиваю) народному творчеству и собранные исследователем фольклора А. Н. Афанасьевым с целью изучения быта крестьянских низов, заветные сказки предназначались собирателем для научного издания небольшим тиражом, но вовсе не для массовой публикации. Важнейшее свойство фольклора (не только сказок, но и песен, частушек, басен) в том, что он предполагает определенного исполнителя и адресован определенной аудитории. Часто он приурочен к определенным обрядам и календарным датам (масленица, купальские дни), исполнение в другое время табуировалосьи даже наказывалось. Вырванный из органической крестьянской среды и напечатанный в книге эротический фольклор в условиях современного города принципиально меняет свою природу и превращается лишь в средство для разжигания низменной страсти. Тем более пагубно его издание массовыми тиражами. Широкое распространение обсценных элементов "низовой" культуры, массовое акцентирование внимания на них ведет лишь к деградации культуры в целом. Ибо конечный смысл существования культуры -- в обогащении низовой ее части идеалами элитарной, в ее устремлении по "вертикали", если позаимствовать геометрический образ у Е. Трубецкого. Вертикаль, "мир горний", взывает к ограничениям, к обуздыванию низменных страстей, смиряя и укрощая горизонталь, "мир дольний".
А что же происходит в нашей культуре на протяжении последнего десятилетия? Уделяется гипертрофированное внимание как раз обсценным элементам низовой культуры, их массовому распространению огромными тиражами. (К сожалению, явление это типично для нынешней российской действительности: полный запрет сменяется "беспределом".) Так, в начале 90-х годов упомянутые заветные сказки были изданы три раза массовыми тиражами в 50, 100 и 30 тысяч экземпляров, причем последний тираж (издательства "Мирт -- париж", "Русь") -- с изощренными порнорисунками и "приличной" (в отличие от содержания) ценой, так что капитал от таких сказок, пользуясь спросом на "запретный плод", издатели нажили поистине "сказочный".
Методично настойчиво пытается легализовать матерную лексику зеленоградское издательство "Ладомир", регулярно выпускающее серию книг "Русская потаенная литература". Надо отметить, что в двух томах серии (из девяти опубликованных) научно-исследовательские статьи по русской эротической культуре действительно представляют научный интерес, изданы они небольшими тиражами. Но в то же время массовыми тиражами опубликованы все гнусно-непристойные сочинения Баркова и его подражателей, "Стихи не для дам" из архивов русских писателей, непристойный фольклор и т. д. Как ни странно, издательство при этом уверяет читателей, что оно преследует только научные цели, а вовсе не коммерческие. В одной из последних книг "Русский школьный фольклор" издательство переступает, кажется, не только границы приличия, но и оскорбляет гражданскую совесть читателей, публикуя похабные пародии на стихи популярных русских поэтов и любимые народные песни, в том числе песни времен Великой Отечественной войны. Причем особый интерес у собирателя фольклора М. Лурье вызывает то, что матерные слова принадлежат школьникам! Филолог М. А. Гаспаров, отвечая на обвинения в оскорблении издательством общественной нравственности, признает, что сочинения этой серии не обладают высокими художественными достоинствами, но привлекают всеобщее внимание "просто тем, что в них печатаются всеми буквами слова общеизвестные", это, дескать, "скоро наскучит" и "волнение вокруг таких публикаций успокоится". Другими словами, общество понуждают "привыкнуть" к такого рода словам в печати. Хотелось бы спросить уважаемого филолога и других защитников "теории привыкания": зачем культурному человеку привыкать к тому, что сами же издатели серии назвали "антимиром" русской культуры, то есть ее "изнанкой".
Зачем цинизм делать нормой?
Примечательны издательские планы "Ладомира". В число обещанных тем входят: очередная публикация "Тени Баркова" (!), на сей раз с научным комментарием, "Сквернословие в языках мира", "о грехах смертных" с публикацией вопросов, задававшихся на исповедях, и практических руководств для священников.
В связи с последним анонсом хотелось бы знать, как наша Православная церковь реагирует на такого рода "просветительскую" деятельность? Это тем более важно, что роль Русской православной церкви в воспитании нравственности народа всегда была очень велика. "Блудословие", матерная брань, рассматривается церковью как черта бесовского поведения, ибо матерным словом, говорил святой Иоанн Златоуст, оскорбляется, во-первых, Матерь Божия, во-вторых, родная мать человека и, наконец, "третья мать" -- Мать-Земля.
Наряду с массовым "распечатыванием" устнотрадиционных матерных выражений идет нормативное закрепление в русском языке блатного жаргона, куда, естественно, входят и матерные выражения. Издан 50-тысячным (!) тиражом "Словарь жаргона преступников (блатная музыка)". (Характерно то, что это репринт издания 1927 года, которое в те времена вышло с грифом "не подлежит разглашению" и предназначалось для лиц, занимающихся раскрытием преступлений. В нынешние времена разгула преступности в стране оно, видимо, может служить пособием для начинающих преступников.) В таком же количестве (50 тысяч) издан "Словарь тюремно-лагерно- блатного жаргона" с указанием редакции: "для широкого круга читателей". Наконец, совсем недавно издан двухтомный "Словарь блатного воровского жаргона". Зато приостановлен на неопределенный срок выпуск академического "Словаря современного русского языка", прекращено издание всех исторических словарей русского языка. Спрашивается, что движет такой издательской политикой: нажива или, что еще хуже, преступное недомыслие? (Тут невольно вспоминается развязно-приблатненный лексикон некоторых нынешних "популярных" газет: ведь того и гляди перейдут на "феню" -- пособий для этого более чем достаточно.
В одной упряжке с алчными издателями, выпячивающими вульгарно-эротический, тюремно-лагерный пласт культуры, идут писатели "новой волны". Виктор Ерофеев, типичный представитель "новой русской литературы", взявший на себя роль ее идеолога, заявляет: "Красота меняется выразительными картинами безобразия. Развивается эстетика эпатажа и шока. Растет интерес к "грязному" слову, мату как детонатору текста". Причины этого Ерофеев видит в том, что "маятник качнулся в сторону от безжизненного и абстрактного гуманизма, гиперморалистический крен был выправлен. В русскую литературу вписана яркая страница зла". Откровенно любуясь злом, автор цитируемого эссе "Русские цветы зла" не без любопытства вопрошает: "Что же дальше?" Ответ на этот вопрос может быть только один: всеобщая деградация и гибель русской культуры. "Крен" не только не выправлен, но увеличился в противоположную сторону настолько, что выправить его скоро уже будет невозможно.
Главный аргумент, приводимый писателями "новой волны" в свое оправдание, -- протест против "умолчаний", "условностей" и "лицемерия" в русской, и в частности советской, литературе прошлых лет. Вот как отвечает на это В. Я. Лакшин, известнейший литературовед и критик, исследователь творчества Л. Н. Толстого и А. П. Чехова: "Лицемерие -- это одна сторона медали, а другая сторона -- это формы общения. Разрушая лицемерие, легко разрушить и эти формы до такой степени, что человек звереет. Надо отчетливо представлять себе, что некоторые формы общения, формы благопристойности и условностей есть своего рода общественная защита от всплеска инстинктов. И в этом столько же уклончивого, фальшивого, сколько и охраняющего достоинство людей". Надо отличать годы лицемерия и филистерской морали последних десятилетий "от той застенчивости, уклонения от грубого материализма, которые были добрым свойством русской литературы".
С проблемой "непечатных слов" сталкиваются переводчики на русский язык. На мой взгляд как переводчика, образцом в этом отношении может служить перевод романа Генри Миллера "Тропик Рака". Переводчик Г. Егоров (кстати, русский эмигрант), хорошо знакомый с западной культурой, верно ощущал и особенности русской культурной традиции: не прибегая к прямому переводу "бьющих по глазам" непристойных слов, которыми пестрит роман, он передает их намекающими буквами с отточиями, сохранив шокирующий эффект романа блистательным переводом. Не могу согласиться с точкой зрения, что отточия только подчеркивают лицемерие, ибо затушевываются слова, которые все знают. Как раз этот прием сродни тем недомолвкам, застенчивому нежеланию называть все своими именами, которые характерны для русской художественной традиции. (К отточиям, кстати, прибегает яркий современный прозаик В. Пелевин, причем в очень редких случаях, когда этого действительно требует ситуация.) Другой вопрос -- целесообразность массового тиражирования такого романа, как "Тропик Рака". Ведь уровень понимания и оценки его как формы протеста доступна лишь литературоведческому уму, другие же читатели могут воспринимать его просто как смакование непристойностей.
Дискуссии о воспитательной роли литературы ведутся давно, есть разные точки зрения. Одна из них: жизнь есть жизнь, а литература -- это литература. Вместе с тем вопрос "заразительности", воздействия литературы на читателя существует, он реален. Приучает к сквернословию прежде всего улица. Но если подросток возьмет с лотка на улице свободно продающегося "Николая Николаевича" Ю. Алешковского, то влияние улицы на впечатлительного подростка усиливается стократно. Ибо все усилия педагогов по искоренению сквернословия тут же сводятся на нет и оцениваются подростком как вероломное ханжество: ведь сквернословят-то, оказывается, не только сверстники на улице, но и уважаемые дяди-писатели в своих книгах. И убеждение подростка, что "все дозволено", вытесняет чувство стыда. (Решительно отвергаю совет для родителей прятать такие книги от детей: как-то неловко прятать книги, ведь это не спички. По мне, лучше таких книг вообще не иметь в семье.)
Долгожданная свобода слова, к сожалению, имеет и свою отрицательную сторону. Писателя, лишившегося внешнего цензора и не обретшего внутреннего, заносит в "беспредел". За все надо платить, и за свободу слова тоже. Платить прежде всего чувством ответственности за последствия влияния печатного слова. Поскольку не все это понимают, а многие и не хотят, в государстве должна быть определенная издательская политика, подчиненная закону. Недавно опубликован проект федерального закона "О государственной защите нравственности и здоровья граждан и об усилении контроля за оборотом продукции сексуального характера". К сожалению, проект закона очень расплывчат и неконкретен в отношении определения порнографии в печатной продукции. Даже после принятия этого закона такие книги, как "Палач" Э. Лимонова, беспрепятственно можно будет купить -- надо только найти "специально отведенное место", что при желании сделать будет нетрудно. Основное внимание проект уделяет порнографии зрелищно-изобразительной и литературно-описательной, но совершенно не рассматривает порнографию на уровне печатного слова, видимо, полагая, что это область чисто литературоведческая. Хотя в преамбуле проекта закона сказано, что он имеет самое непосредственное отношение к издательской деятельности, в нем нет ни строчки о недопустимости массового издания книг, пропагандирующих (по существу) сквернословие, что идет вразрез с усилиями семьи и школы по воспитанию молодого поколения. Издательская политика должна подчиняться закону государства. Частная инициатива, связанная с наживой за счет массовых изданий книг, поощряющих насилие и цинизм (в том числе выраженный в матерном сквернословии), -- такая частная инициатива должна быть недопустима.
Разумеется, один закон мало что изменит. Россию захлестнула волна сексомании, когда даже в интеллигентской среде мат стал модой, ибо поистине стало "стыдно не быть бесстыдным". Моральная "раскрепощенность" легко переходит в цинизм, вовлекает в криминал. В этих условиях особое значение приобретает воспитание молодого поколения, ибо от него напрямую зависит будущее руссской культуры, сохранение ее лучших традиций. И главное место здесь должно занимать, на мой взгляд, гуманитарное образование, нацеленное на познание духовных основ человека и мироздания. Такое образование должно быть теснейшим образом связано с православной этикой, с нравственными ориентирами русской классической литературы. И закладываться оно должно прежде всего в продуманном школьном воспитании (критике "сексуального просвещения" в школе посвящена, например, примечательная статья психологов И. Медведевой и Т. Шишовой "Ложная альтернатива", журнал "Москва", 1997, № 4).
Требуется объединить усилия государства, школы, церкви в их целеустремленной работе по воспитанию внутренней культуры, когда стыдливость, отвращение к цинизму и пошлости станет оцениваться в обществе как благородство души. Только очистив душу, очистим язык, сохраним традицию целомудрия печатного слова.

Версия для печати
 
Афиша на текущий месяц
пн вт ср чт пт сб вс
010203
04050607080910
11121314151617
18192021222324
252627282930
Сентябрь 2017

05.07.2017

Уважаемые зрители! На сайте театра в разделе "Афиша" опубликован репертуар на сентябрь и октябрь. >>
01.07.2017
Уважаемые зрители! 119-й театральный сезон закрыт. Открытие нового сезона состоится 15 сентября. В этот день на Основной сцене театра в 19.00 будет показан спектакль "Васса Железнова". >>
29.06.2017
16 сентября на Малой сцене состоится премьера спектакля «Студент» по пьесе А.С.Грибоедова. >>
 
 
Добавить комментарий  

Главная страница | О театре |  Традиция и мы |  Репертуар |  Труппа |  Премьера |  Афиша |  Заказ билетов |  Правила продажи и возврата билетов |  Реквизиты | 
Московский Художественный Академический театр им. М.Горького
125009, Россия, Москва, Тверской бул., 22
Тел.: (495) 697-62-22, 697-87-72 (администраторы), 697-87-73 (касса)
E-mail: mxat@list.ru (канцелярия)
Разработка и дизайн: SFT Company © 2006 - 2009
Технология WebDoc