О театре МХАТ имени Горького Репертуар. Спектакли МХАТ им. Горького Традиция и мы
на главную страницу
Премьеры Афиша Заказ билетов
tradition на главную страницу

Кому выдавливать из себя раба

Автор : Кирилл Георгиевич Хачатуров

(Формы крепостной зависимости в России и Европе)

Кирилл Георгиевич Хачатуров родился в 1982 году в Москве. В настоящее время — студент пятого курса исторического факультета МПГУ им. В.И. Ленина.

На протяжении веков, но особенно активно в последнее время в головы наших сограждан упорно внедряется мысль о «парадигме несвободы», якобы характеризующей историческое развитие России. Существовало будто бы на Руси некое «тысячелетнее рабство», оставившее позорный след на всей нашей истории. По версии либеральных историков, именно «крепостной менталитет» мешает России стать «нормальной» «цивилизованной» страной. То ли дело, мол, Запад, никогда-де не знавший крепостного права, указывающий человечеству путь к свободе.
Этот миф не имеет ничего общего с реальной действительностью, которую мы и предполагаем осветить в данной статье.
Но вначале остановимся на некоторых штампах, порожденных недобросовестностью ряда историков и укоренившихся в общественном сознании. Один из них связан с понятием «холопство». Слово «холоп» часто употребляется в исторических документах, встречается в Русской Правде. Холопство — широко распространенное явление в средневековой Руси. Однако свое нынешнее уничижительное значение слово «холоп» приобрело лишь в XVIII веке. Ранее же его наиболее распространенным значением было «верный слуга», иногда «вассал». Холопами нередко становились обедневшие дворяне, поступившие на службу к могущественным вельможам. При этом они получали за свою службу поместья, водили в бой дружины, грудью прикрывали своих покровителей на поле битвы и отнюдь не считали «холопский» статус такой уж большой «порухой» своей дворянской чести, за которую во всяком ином случае стояли насмерть. Так называемые «военные холопы» были самым обычным явлением в Древней Руси. А вот слышали ли вы когда-нибудь о «военных рабах»? Навряд ли, ведь основой основ любого рабовладельческого общества всегда было категорическое недопущение рабов к оружию. Даже гладиаторам его выдавали лишь перед выходом на арену и немедля отбирали после: недаром первым соратникам Спартака пришлось пробивать себе путь к свободе с кухонными ножами и садовыми ножницами в руках. Это неудивительно, ведь само рабство как институт возникло лишь во втором тысячелетии до нашей эры, в бронзовом веке, когда вооружение достигло уровня, достаточного для того, чтобы один воин мог сдерживать десяток безоружных пленников. Как только в руки рабов попадало хоть какое-то оружие, они немедленно восставали против ненавистных хозяев. А теперь представьте древнерусского князя, отправляющегося на смертный бой с лютым врагом, в котором спину ему будут прикрывать вооруженные до зубов рабы, коих он вчера плеткой стегал. Как-то не очень верится, правда? А вот на своих военных холопов князь мог всецело положиться, старинные семейно-вассальные узы делали их самыми преданными телохранителями, зачастую выносившими господина из лютой сечи (как это было, например, с князем Дмитрием Пожарским во время штурма Москвы весной 1611 года).
На Западе упорно называют формой рабства существовавшее на Руси «кабальное» холопство, когда несостоятельный должник вынужден был в возмещение долга работать на кредитора. Монтескье в «Духе законов» писал, что московиты, мол, недорого ценят свою свободу, раз продают ее за кусок хлеба. Он отчего-то не пожелал заметить, что то же самое делалось по всей Европе, причем институт «кабальных слуг» получил особенное распространение как раз во времена Монтескье, в XVIII веке, в период колонизации Америки. Многочисленным переселенцам в Америку приходилось заключать контракты, по которым они обязаны были наниматься в «кабальные слуги» и отрабатывать затраченные на переезд деньги в течение нескольких лет.
Еще одно доказательство якобы присущего московитам «рабского сознания» видят в «уничижительном» характере писем и обращений российских подданных к своему государю. Подданные подписывались «Ивашками», «Алешками», «Николками» и т.д. Эта форма обращения к царю стала общепринятой при Иване III. Как и почему это произошло? Иван III первым покончил с удельной системой и создал единое централизованное государство. Для введенной им царской власти ему необходимо было создание образа главы государства. Этому образу, в согласии с народными традициями, могла в то время соответствовать лишь патриархальная власть отца (матери) над членами семьи. Отсюда представление о царе-батюшке.
А в письмах к батюшке и матушке на Руси издавна было принято подписываться уменьшительными именами с оттенком самоуничижения. Вот характерный пример такой подписи: «Твой негодящий сын Петрушка, в трудах пребывающий». Кто же был этот Петрушка? А не кто иной, как царь Петр I, писавший своей матери Наталье Кирилловне. Такова была общепринятая формула вежливости в ту пору.
В XIX веке столь же общепринятым обычаем в переписке было обращение «милостивый государь» и подпись «ваш покорный слуга». Это совсем не означает, что пишущий признает адресата своим хозяином или собирается наниматься к нему в лакеи. Да и теперь, заканчивая письмо словами «искренне ваш», вы вряд ли намереваетесь отдать себя в распоряжение адресата, не так ли?
Но все это не идет ни в какое сравнение с нормами вежливости японцев. Там существует явление, о котором исследователь пишет: «Японцы довольно часто демонстрируют свое уважение к другим, уничижая себя, и нередко для этого порочат себя и членов своей семьи. <...> Для японцев крайне характерно пренебрежительно отзываться о себе и родственниках, чтобы унизиться перед собеседником». Несмотря на это, порицать японцев за рабское подобострастие на Западе сейчас не принято, скорее напротив. Да и сами японцы не спешат избавляться от своих обычаев.
В монархических обществах почтение к венценосной особе может выражаться самыми разнообразными способами, порой весьма причудливыми. Так, во Франции утро Людовика XIV, Короля-Солнца, начиналось с того, что собравшиеся в кружок избранные вельможи с восторгом и благоговением наблюдали за тем, как его величество сидит на горшке. Фонвизин, посетивший Париж незадолго до революции, поражался сервилизму французов: «У кого ноги хотя и не кривы (что редко встречается), однако кривит их нарочно для того, что король имеет кривые ноги; следственно, прямые ноги не в моде».
* * *
Западная историография в целом очень далека от объективности, она постоянно оперирует двойными стандартами. Каждый автор, как правило, делает все возможное и невозможное, чтобы представить историю своей страны в наиболее благоприятном свете. Поэтому, если вы, к примеру, желаете узнать правду о положении крестьян в средневековой Франции, вам следует обратиться к трудам английских историков, и наоборот. Так, например, один из крупнейших французских историков ХХ столетия Фернан Бродель в своем фундаментальном трехтомном труде «Что такое Франция», значительная часть которого посвящена истории французского крестьянства, ухитрился ни единым словом не упомянуть о существовании во Франции на протяжении пяти веков крепостной зависимости.
Бродель больше озабочен тем, чтобы снять с Франции обвинения в жестокости ее колониальной политики. Он стремится доказать, что Франция, как и вся Европа, развивалась за счет собственных, а не награбленных в колониях средств: «Эта поправка несколько оправдывает нас с точки зрения морали... Только триумф в промышленности (достигнутый будто бы без использования выкачанных из колоний ресурсов. — К.Х.) возвышает Европу, обеспечивает ей привилегированное положение». В доказательство он приводит подсчеты, согласно которым в 1800 году уровень жизни в Европе был ненамного выше, чем, например, в Китае. Если бы не эта вынужденная проговорка, читатель, ознакомившийся с книгой, пребывал бы в полной уверенности, что французский крестьянин во все времена жил припеваючи.
Из английского источника перед нами встает иная картина. Главный судья Англии Джон Фортескью писал о французских простолюдинах в середине XV века: «Они пьют воду и питаются яблоками и темным ржаным хлебом, мяса они не видят вовсе, разве что они получают немного сала или потрохов от тех животных, что убивают для дворян и купцов. Одежды из шерсти они не носят... их жены и дети ходят босыми... Многие из них, кто раньше платил господину за годовую аренду своего участка цехин, теперь платит королю сверх этого еще пять цехинов. Из-за этого они так задавлены нуждой, постоянной необходимостью бодрствования и тяжелейшим трудом ради поддержания жизни, что сама их физическая природа пришла в негодность... Они стали сгорбленными и немощными».
Однако когда речь заходит о положении крестьян в Англии, британские историки принимаются изображать чуть ли не райские кущи. Известный английский историк ХХ века Дж.Тревельян использует в точности те же методы, что и Бродель. И тот и другой сосредоточивают внимание на жизни относительно небольшого преуспевающего слоя наиболее богатых фермеров, утверждая, что ни в одной стране мира, кроме их собственной, крестьяне не вели хозяйства столь успешно, не имели такого изобилия разнообразных продуктов. Тревельян пишет: «Английские жители едят кур почти так же часто, как мясо... Имеют в изобилии молочные продукты, все сорта птицы и рыбы и всякой хорошей снеди... Из мяса оленей они делают паштеты, являющиеся лакомством, редко встречающимся в каком-либо другом королевстве». И это пишется, а только это и пишется, об одном из самых мрачных периодов английской истории, когда происходили так называемые «огораживания» и тысячи крестьян сгонялись со своей земли, превращаясь в бездомных нищих. Они во множестве умирали по обочинам дорог от стужи и голода, к немалому раздражению местных властей, вынужденных тратиться на уборку трупов, мешавших проезду карет.
Упомянув о таком распространенном (но мало известном в России) явлении, как обращение британцев в рабство с их последующей продажей на невольничьих рынках Америки, Тревельян с искренней гордостью за отечество пишет о том, что лишь чернокожие должны находиться в бессрочном пожизненном рабстве. Белым же для получения свободы достаточно было проработать каких-нибудь десять–пятнадцать лет. Тревельян утверждает, что после этого они сколачивали состояния и становились уважаемыми членами общества. Он забывает при этом сообщить, что до конца срока дотягивали лишь единицы. Да и они выходили на свободу больными, разбитыми, преждевременно состарившимися калеками.
Несколько лет назад в Москве на деньги Сороса был издан перевод книги Г.Кёнигсбергера «Средневековая Европа. 400–1500». Как и во всех подобных трудах, здесь тщательно обходится тема крепостной зависимости западноевропейского крестьянства. Это равносильно тому, чтобы в истории Древней Греции и Рима ни слова не сказать о рабстве. Лишь в примечании (!) к одной из глав книги Кёнигсбергера, сделанном российским редактором, кратко упоминается о западноевропейских крепостных — сервах. Они определяются как лично несвободные. Подчеркнуто, однако, что сервы обладали некими правами (какими, не сказано), защищенными некими обычаями (не законами), чем они якобы и отличались от античных рабов и от российских крепостных. Что же, полученные от спонсора деньги надо отрабатывать. Ради этого можно и приравнять русского крепостного к античному рабу и закрыть глаза на существование крепостного гнета в Европе.
Не пора ли восстановить истинную картину положения крестьянства в Западной Европе и России?
 
Франция
В последние годы существования Римской империи латифундисты начали сажать своих рабов на отдельные участки земли, обеспечивая им определенную хозяйственную самостоятельность. Рабы становились колонами. В целом их положение было значительно лучше положения классических античных рабов.
Галлия (особенно южная) в V веке являлась одной из наиболее богатых и культурно развитых провинций империи. Когда в 486 году полудикие племена франков под предводительством Хлодвига Меровинга вторглись в Галлию и разбили войска последнего римского наместника Сиагрия (империя к тому времени уже десять лет как не существовала), им досталась богатая добыча. В отличие от славян, вынужденных самостоятельно строить свою цивилизацию практически на пустом месте, в глухих лесах и болотах Севера, предки французов получили в свои руки богатейшее римское наследие. Однако распорядиться им не сумели. Спустя столетие о былой славе, культуре и роскоши напоминали разве что развалины римских терм и колизеев да забитые гниющими свитками остатки библиотек на заросших травой площадях Лютеции (Парижа) и Лугдунума (Лиона). Франки проявили редкостные способности к уничтожению доставшейся им на халяву цивилизации.
Изменился и состав сельского населения. Некогда свободные французские общинники стремительно превращались в бесправных рабов-сервов. Процесс закабаления носил сложный многоступенчатый характер. Свободные переходили в зависимость на основе двусторонних, юридически оформленных соглашений, закладных и прекарных сделок. Так, по крайней мере, выглядело на бумаге. На деле же феодалы, как правило, приезжали в деревню с отрядом своих закованных в железо громил и объявляли селянам, что они, их жены, дети, земля и все, чем они владеют, отныне переходит в его, феодала, собственность. Жаловаться было некому. Жирный аббат соседнего монастыря охотно оформлял происшедшее на бумаге, придавая ему законный вид, и дело с концом.
К VIII веку сельское население состояло из трех основных категорий. Первая включала полусвободных земельных держателей: колонов, альдиев, литов и т.д., которые хотя и обладали правами на землю, но права эти были санкционированы традициями, а не законами и постоянно нарушались. Эти крестьяне не могли распоряжаться держаниями без согласия собственника-феодала, они платили значительную ренту и зачастую работали на барщине. Иные из них считались формально свободными, но в действительности были лишены права ухода с земли. Постепенно их права сокращались, и они сближались по своему положению с сервами.
Вторая категория населения — сервы, прикрепленные к земле. Их реальное правовое положение в самых общих чертах напоминало состояние основной массы крепостных крестьян второй половины XVIII–XIX века в России. Их несвобода была юридически зафиксирована, что обеспечивало полноту власти сеньора над ними. Незначительные, оставшиеся с прежних времен права, могущественные феодалы зачастую просто игнорировали.
Третья категория — это самые бесправные — дворовые безземельные рабы, потомки франкских и галльских рабов, также называвшиеся сервами. Такие сервы — полная и безоговорочная собственность своего хозяина, они могли быть подарены, обменены, заложены или проданы. Место жительства, выбор жены или мужа, род занятий — все зависело от воли господина. Часто пишут, что они отличались от античных рабов тем, что хозяин уже не мог распоряжаться жизнью дворового или сидящего на земле серва, забывая при этом, что убившему своего раба грозили лишь церковные, а никак не гражданские кары — например, месячный пост или просто отеческое «увещевание» настоятеля ближайшего монастыря. При «случайной» же гибели дворового или посаженного на землю раба во время господского «поучения», то есть экзекуции, владельцы и вовсе не несли ответственности.
Нередкими были случаи гибели крестьян во время любимого развлечения феодалов, когда перепившиеся рыцари на своих откормленных конях носились по округе, калеча и убивая всех попадавшихся им на пути простолюдинов. Масштабы этих «увеселений» достигли таких размеров, что ими обеспокоилась святая католическая церковь, которую отнюдь не радовала убыль податного сословия, приводившая к уменьшению церковной десятины. Клириками был предпринят ряд шагов: посылались многочисленные жалобы и прошения на имя короля и папы, но самым большим достижением благочестивых монахов был запрет на убийство крестьян во время церковных праздников. Он обычно не выполнялся.
Кроме того, в средневековой Франции имелась еще постоянно уменьшающаяся прослойка свободных землепашцев (либелляриев, либертинов, прекаристов), за счет которой пополнялись три выше перечисленные категории: колоны, сервы и дворовые рабы.
С течением времени различия между первой и второй категориями крестьян стирались. Феодалы все более закабаляли полусвободных колонов, а сидящие на земле рабы, напротив, получали относительную хозяйственную самостоятельность. Земля, однако, по-прежнему оставалась в собственности феодалов. В положении же третьей категории крепостных на протяжении веков не наблюдалось существенных изменений; хотя число их постепенно уменьшалось, феодалы сохраняли над ними абсолютную власть.
Раннефеодальные варварские королевства Запада организовали крупномасштабные походы на соседние области с целью захвата самой ценной добычи — рабов. Больше всех на этом поприще отличился франкский император Карл Великий, который в конце VIII века начал захват земель германского племени саксов. По свидетельству хрониста, каждый третий сакс был обращен в рабство и вывезен на Запад. Зачастую и решившие покориться саксонские вожди щедро откупались от завоевателей собственным народом (во время только одной такой сделки франкам было передано более 4000 человек). Вывезенных с родной земли саксов сажали на земли франкских сеньоров. Значительная их часть шла на обширные монастырские латифундии. Карл Великий любил делать Церкви «живые подарки», обильно расплачиваясь за многочисленные услуги папства, которое в ответ провозглашало императора «оплотом христианства» и «светочем западного мира». естественно вся колонизаторская деятельность Карла осталась в хрониках как пример высочайшего подвига во имя Веры и просвещения темных язычников.
К XIII веку вследствие начавшегося перехода от натурального хозяйства к рынку у феодалов появилась заинтересованность в получении с крестьян денег вместо былой барщины и натурального оброка. Крестьяне теперь платят своему хозяину различного рода налоги: побор на наследство (право «Мертвой руки»), побор на браки, подушную подать и т.д. Помимо всего этого, феодал обладал правом произвольного побора, по которому мог в любой момент забрать у крестьянина все, что хотел.
Феодал постоянно нуждался в деньгах. В XIII веке это приводит к процессу так называемого «освобождения» крестьян. Крестьяне более или менее добровольно выкупали у своего феодала право произвольных поборов, после чего они считались формально свободными, пусть и прикрепленными к земле держателями. Выгодно все это было, конечно, феодалам, ибо сила была на их стороне, и, даже получив от крестьянина откупные, они в любой момент могли проигнорировать закон и по-старому отобрать у пахаря любую нужную им сумму.
Пик подобного произвола приходился на начало Столетней войны (середина XIV века). Обрадованные возможностью погреметь оружием и стяжать славу на поле брани, феодалы буквально задавили своих крестьян непосильными поборами, шедшими на их военные нужды, а также на те разгульные пиры, которыми они ознаменовывали свои грядущие победы.
Вместо побед был позорный разгром англичанами цвета французского рыцарства на полях Кресси и Пуатье, почти полностью уничтоживший страх простонародья перед благородным сословием. Благодаря этому долго копившаяся ненависть крестьянства к своим угнетателям вырвалась наружу и привела к одному из крупнейших крестьянских выступлений средневековья — Жакерии (1356 год).
Несмотря на то что при поддержке королевской власти восстание было подавлено, в среде феодалов произошел психологический слом, и они уже не решались повышать раз и навсегда установленную ренту (цезиву). Так продолжалось до середины XVII века. К этому времени во Франции устанавливается абсолютизм, и дворяне, чувствуя поддержку всемогущей королевской власти, постепенно вновь начинают повышать поборы, все более входя во вкус. Не отстает от них и король, которому требовались огромные суммы на бесконечные войны и содержание самого роскошного в тогдашней Европе двора.
Все это с неизбежностью привело к революции 1789 года, после которой крестьяне наконец получают в свои руки определенные земельные наделы.
Таким образом, несмотря на то, что юридически крепостная зависимость, длившаяся во Франции пять столетий, прекратила свое существование в XII веке, тот факт, что при освобождении крестьяне не получили земли, обесценивает значение освобождения. Каждый раз, когда господствующее сословие усиливалось, крестьяне оказывались в жесточайшей экономической кабале, не позволявшей им воспользоваться той номинальной свободой, которой они обладали.
 
Англия
В V–VI веках Британия была завоевана англосаксами, которые поработили местное население — бриттов. В XI веке на остров пришли новые завоеватели из Нормандии. Они в свою очередь поработили местное население — теперь уже англосаксов. В этих исторических событиях с особой наглядностью проявилась характерная особенность возникновения крепостной зависимости в средневековой Европе, которая была присуща также и античному рабству: этническая подоплека. «Горе побежденным», — гласит латинская поговорка. Обычай обращать побежденных в рабство роднит древних греков и римлян с остальными племенами, населявшими Западную Европу, и резко отличает их от славян.
В Англии до нормандского завоевания англосаксы были свободными крестьянами-общинниками («кэрлами»), а покоренные бритты являлись рабами или зависимыми земледельцами на хозяйской пашне. Они были прикреплены к земле, принадлежавшей уже не им, а их господам, на которых они работали на барщине или платили натуральный оброк.
Кэрлы постепенно попадали во все большую зависимость от крупных землевладельцев. Нормандское завоевание лишило их былых прав. Последние остатки свободы они утратили в XIII веке, после того, как нормандские бароны вытребовали от тогдашнего короля Иоанна Безземельного, слабого и незадачливого правителя, Великую Хартию вольностей (1216 г.). Среди либеральных историков ее принято считать первым шагом Запада на пути к свободе и демократии. На самом же деле она просто зафиксировала расширение привилегий нескольких сотен могущественных баронов, которые теперь получили возможность безнаказанно чинить произвол по отношению ко всем остальным.
Это вызвало возмущение мелкого дворянства и купечества, которые, объединив усилия, вскоре сумели выбить себе аналогичные вольности, коими они не замедлили воспользоваться, до предела усилив свой гнет по отношению к крестьянству и городской бедноте. Как грибы растут новые замки, бароны окружают себя роскошью, оплачиваемой все более тяжким трудом подневольного люда.
В этот период растущие фламандские города, испытывая все увеличивающуюся потребность в хлебе, стали платить за него большие деньги. Бароны, а за ними менее крупные землевладельцы, начали создавать огромные хлебные плантации, заставляя крестьян от зари до зари работать на барщине, превращая их в рабов. В XIII веке происходят массовые порабощения, перед лицом закона признаются несвободными целые деревни. Тысячи и тысячи людей обрабатывают теперь громадные поля своих господ, лишившись последних остатков хозяйственной самостоятельности и получая за свой труд лишь тот минимум пищи, который не позволял им умереть от голода.
Однако лендлорды, подсчитывая доходы и затраты на содержание рабочей силы, сочли экономически нецелесообразным кормить не только тех, кто непосредственно трудился на плантациях, но и их престарелых родителей, вечно беременных жен и малолетних детей, от которых не было никакой пользы. Потеря каждого столь дорого стоящего на международном рынке куска хлеба, исчезающего в беззубых ртах стариков и старух, ранила лендлордов в самое сердце. В борьбе за экономическую эффективность землевладельцы стали проводить оптимизацию и реструктуризацию производственного цикла.
На деле это выглядело так. В один прекрасный день лорд собирал своих крепостных и, к их величайшему ужасу, объявлял, что теперь они все свободные люди и могут, покинув дома (господскую собственность), идти, куда пожелают. Не желающих освобождаться прогоняли палками. Вскоре страна переполнилась бесчисленными толпами несчастных, выброшенных на улицу крестьян, готовых на любую работу. Для лендлордов это было очень удобно, из такого обилия рабочего материала легко можно было набрать любое количество крепких мужчин для сезонных работ (сева или молотьбы), не утруждая себя их прокормом и размещением во время зимы.
От таких условий существования численность населения резко пошла на спад. Ситуацию усугубила эпидемия чумы, «черной смерти», разразившаяся в Англии в 1347 году. В течение нескольких лет вымерла половина всего населения острова.
Теперь уже земли оказалось существенно больше, чем рабочих рук, и наступил так называемый «Золотой век английского крестьянства», когда оплата труда наемных работников резко повысилась.
Лендлордам такое положение вещей пришлось не по душе, и они обратились за помощью к королевской власти, остро нуждавшейся в одобрении благородным сословием новых налогов в парламенте, поскольку Столетняя война была в самом разгаре. Один за другим выходят всевозможные указы и постановления, уже первый из которых — знаменитый Статут о работниках 1351 года — строжайше запрещает нанимать на работу за плату, бóльшую, чем та, что существовала до чумы. Каждый дворянин мог в любой момент схватить первого попавшегося простолюдина и заставить его работать на себя за два пенса в неделю. За отказ от найма или уход до срока работнику грозила тюрьма. Наниматель и работники, договорившиеся о более высокой плате, наказывались крупным штрафом.
За Статутом о работниках последовали и другие постановления, но изменить сложившееся положение они не могли. Нельзя было реально запретить нанимателю повышать цены, отбивая дефицитные рабочие руки у конкурентов. Экономический закон спроса и предложения королю не подчинялся.
Тогда землевладельцы вспомнили о том, что, когда тремя десятилетиями раньше происходило «освобождение» их крепостных вилланов, далеко не все из крестьян оформили его юридически. Так началась «сеньориальная реакция» 1370-х годов.
Баронские подручные принялись разыскивать детей и внуков бывших рабов, как правило, давно переехавших в отдаленные части страны, и предъявляли тем документы, свидетельствовавшие о том, что они являются собственностью такого-то и такого-то лендлорда. Далее они либо должны были заплатить крупную денежную сумму, либо вернуться в поместье своего старого господина. Этот процесс совпал по времени с попыткой королевской власти повысить налоги. Все это, вместе взятое, привело к знаменитому восстанию Уота Тайлера 1381 года.
Как и все крестьянские мятежи, бунт потерпел неудачу, однако попытка сеньориальной реакции провалилась. Вернуть тысячи людей в поместья лендлордов оказалось совершенно невыполнимой задачей. Кроме того, в условиях неустойчивого рынка было выгоднее поручать самим крестьянам заниматься сбытом своей продукции, взимая с них денежную ренту. Подобная ситуация сохранялась на протяжении всего XV столетия, которое, несмотря на бушевавшую в стране войну Алой и Белой Розы, было для крестьянства относительно благополучным.
К началу XVI века Англия снова оказалась перенаселена. История повторилась, несчастных крестьян снова начали сгонять с земли. Впрочем, теперь их положение было гораздо хуже, в них теперь больше не нуждались вообще. Началось огораживание.
Здесь уместно обратить внимание на коренное отличие английской (и вообще западноевропейской) общины от русской. В то время как у нас вся земля была общей, а участки постоянно обменивались между семьями, в других европейских странах общими были только луга для выгона скота и т.д. Наша община препятствовала имущественному расслоению внутри себя, в Англии же активно происходило именно это. У помещиков, таким образом, появилось нечто вроде «пятой колонны» внутри крестьянства, с которой их объединяли общие интересы. Богатые фермеры, обрабатывавшие обширные участки некогда общинных земель с помощью нескольких наемных рабочих (если они занимались овцеводством, их число было совсем невелико), стали характерной чертой для сельской Англии XVI–XVIII веков.
Тысячи изгнанных со своей земли людей заполонили дороги страны. Найти работу даже сильным мужчинам было практически невозможно, а за «отлынивание» от нее грозило суровое наказание. Королевская власть, весьма обеспокоенная таким количеством люмпенов (только в Лондоне, по самой скромной оценке, их было более пятидесяти тысяч человек), издавала многочисленные законы против бродяжничества. По закону Эдуарда VI, любой уклоняющийся от работы отдавался в рабство тому, кто на него донесет. Тот мог пытками принуждать его к любой работе, продавать, дарить, завещать по наследству и т.д. Если он сбегал во второй раз, ему выжигали на лбу букву «S» («Slave» — раб), а в третий раз вешали как государственного преступника.
«Революция цен» XVI столетия понизила реальную заработную плату мануфактурных рабочих, создала множество лишенных средств к существованию людей, вынужденных за самую дешевую плату продавать свой труд. Но плата также снижалась и вследствие королевских законов относительно наемного труда, таких, как, например, Статут о подмастерьях 1563 года. В нем Елизавета I повелела, чтобы всякий в возрасте от 20 до 60 лет, не имеющий определенных занятий, был обязан работать у того хозяина, который пожелает его нанять. До истечения контракта о найме ему запрещалось бросать работу. Размер заработной платы определялся в графствах мировыми судьями, представлявшими интересы нанимателей. В результате рабочие получали за свой труд всего несколько пенсов в день. Так как и это казалось нанимателям чрезмерным, на мануфактурах активно начал применяться дешевый женский и детский труд. Подобное положение дел сохранялось без особых изменений и в XVII, и в XVIII, и в XIX столетиях. Знаменитые работные дома были прямым порождением этой системы. Они прекратили свое существование лишь в начале ХХ века.
* * *
Однако положение крестьян в Англии, вероятно, могло бы показаться раем несчастным ирландцам. Их доля была намного хуже.
Ирландия была завоевана Англией в конце XII века при Генрихе II. Уже тогда у местных жителей были отняты лучшие земли, а сами ирландцы загнаны в болота и горы. Со временем новая английская знать ассимилировалась местным населением, а обстановка несколько разрядилась. Однако с XVI века вновь начинаются массовые конфискации земли у ирландцев с последующей ее раздачей английским дворянам. У всех, кто владел участком менее 60 акров, земля просто отбиралась. На конфискованные земли сажались мелкие бесправные арендаторы из местного же населения.
Разорение страны было полным и всеобщим. Современники отмечали, что нигде в Европе крестьяне не были так бедны, как в Ирландии. Владевшие 90% земли лендлорды зачастую даже никогда не бывали в Ирландии, ведя роскошную жизнь в метрополии. Их управляющие, исправно платя хозяевам положенную ренту, в свою очередь, пытались выкачать из поместий побольше дополнительной прибыли, которая шла им в карман. С этой целью они сдавали землю в субаренду, еще более дробя участки. Так выстраивалась целая цепочка посредников-кровососов, появляющихся в «своих» владениях лишь для новых поборов. В самом низу иерархии находился нищий ирландский арендатор, вынужденный вести хозяйство на крошечном клочке земли — «зерновом акре», который он обрабатывал простым заступом — о лошади и плуге в Ирландии и думать не могли. Почти весь урожай уходил на выплату ренты, государственных налогов, церковной десятины и прочих поборов. Жил же арендатор за счет маленького огорода, где выращивал картофель, единственную его пищу.
Обитали ирландцы в жалких хижинах, построенных из глины и покрытых соломой или дерном. Вся домашняя утварь состояла из единственного котла для варки картофеля да копны соломы, заменявшей постель. Зимой после уборки урожая ирландцы собирались в путь на дополнительные заработки. В России крестьяне занимались «отхожими» промыслами, работая кучерами, поденщиками и т.д. В нищей, разоренной Ирландии работы было не найти, и тамошние земледельцы занимались так называемым «сезонным нищенством», пытаясь с протянутой рукой добыть семье хоть что-нибудь, что помогло бы пережить зиму.
Регулярно случался неурожай или болезнь картофеля, и тогда страну поражал чудовищный голод. Его масштабы были вполне объяснимы, если учесть, что лендлорды выкачивали из крестьян все, не давая им ни малейшей возможности сделать хоть какие-нибудь запасы. За голодом шел мор, и целые деревни вымирали, тысячи ирландцев лежали в своих жалких землянках, и никто не приходил их похоронить. Так, например, во время голода 1741 года за несколько месяцев вымерла четвертая часть всего населения острова (700 тысяч человек).
В отчаянии ирландцы толпами бежали в Америку, где была хоть какая-то надежда на лучшую жизнь. В реальности эмигрантам в подавляющем большинстве так и не удавалось выбиться в люди, и им приходилось влачить почти такое же жалкое существование, как и дома, работая на самой черной и низкооплачиваемой работе, вроде прокладки железных дорог. Великий американский мыслитель XIX века Торо писал, что каждая шпала железной дороги оплачена жизнью одного ирландского рабочего.
В течение XIX столетия население Ирландии из-за эмиграции сократилось почти вдвое. Жители вели со своими угнетателями ожесточенную борьбу, жгли поместья и убивали сборщиков податей. Так продолжалось несколько веков. Наконец в 1880-х годах ирландцы добились некоторого, поначалу весьма незначительного, ослабления гнета.
* * *
Таким образом, крепостное право в Англии просуществовало в различных формах около восьми столетий, с VI по XIV век. Его ликвидация совершилась в силу ряда изменений экономической структуры, причем способы этой ликвидации были самыми бесчеловечными. Сама идея рабства при этом никуда не исчезла из сознания британцев, а возможность обращения людей в рабов сохранялась очень долгое время. Именно благодаря этому британцы, переселившиеся в Америку, без долгих размышлений стали использовать рабский труд на табачных, а затем хлопковых плантациях. Были попытки обратить в рабов и белых, и краснокожих. Но так как наибольшую экономическую эффективность давал труд африканцев, для которых климатические условия южных штатов Америки были привычными, жертвами рабовладельческой системы стали именно они.
Невольно возникает вопрос: а что, если требования экономической эффективности, которая является верховным божеством для западного рыночного сознания, вдруг когда-нибудь повлекут за собой необходимость возрождения института рабства? Предположение вроде бы фантастическое. А между тем возьмется ли кто-нибудь утверждать, что идея свободы ни при каких обстоятельствах не может быть принесена на Западе в жертву экономической целесообразности?
 
Германия и другие европейские страны
Со времени падения Римской империи и вплоть до IX века Германия, состоявшая тогда лишь из нескольких прирейнских герцогств, входила в состав Франкского королевства и носила название Австразии. Процессы, происходившие на этой относительно небольшой территории, были в целом аналогичны тому, что совершалось во Франции, разве что с существенным запозданием, так как Австразия была самой отсталой и неразвитой частью франкских земель.
Начавшийся в VI веке процесс закабаления крестьянства завершился в Х столетии. Просуществовав в своей классической форме около трех столетий, система крепостного права начала постепенно размываться. Основной причиной этого была острая нехватка рабочих рук, требовавшихся для сельскохозяйственного освоения огромных пространств, покрытых дремучими лесами и болотами, а также обширных плодородных территорий к востоку от Эльбы, захваченных германскими феодалами. Светские и духовные правители, дабы подвигнуть массы своих рабов на расчистку и освоение лесных дебрей, вынуждены были, помимо кнута, использовать еще и пряник. Сервам были обещаны различные льготы, без которых, оказавшись вдали от бдительного ока хозяев, крестьяне работали из рук вон плохо, постоянно норовя убежать к славянам.
Еще в 930-х годах основатель Священной римской империи германской нации и автор идеи «натиска на восток» («дранг нах остен») Оттон I начал захват славянских земель.
Как всегда происходило в случае завоевания, немцы принялись активно закрепощать местное население, облагая славян непосильными оброками и заставляя их работать на полях своих новых господ. Наравне со светскими феодалами в процессе активно принимала участие католическая церковь, очень скоро ставшая крупнейшим рабовладельцем в восточных землях. Славяне подняли восстание, буквально вышвырнув германских колонизаторов со своей земли (983 г.). Осознав, что силой захватить Полабию не удастся, немцы сменили тактику и начали переманивать на свою сторону славянских вождей. Это, пусть и далеко не сразу, принесло свои плоды: последнее славянское государство полабских земель — Вендское королевство XII столетия — управлялось князьями-католиками, носившими немецкие имена и надеявшимися на поддержку Запада. К 1170-м годам оно прекратило свое существование, а на землях лютичей, ободритов и других славянских племен теперь появились немецкие герцогства — марки; старые славянские города Зверин, Бранибор, Будышин, Липск именовались теперь Шверин, Бранденбург, Баутцен, Лейпциг. Местное население, преданное своей онемечившейся знатью, упорно и ожесточенно сопротивлялось и было почти полностью истреблено или ассимилировано. Немецкие колонисты в новой, обширной, требующей освоения стране получили множество привилегий и на первых порах оставались свободными, живя заметно вольготнее, чем их соотечественники из Западной Германии.
В XV веке ситуация изменилась. Как двумя столетиями раньше в Англии, Германии стал чрезвычайно выгоден экспорт хлеба в западноевропейские страны. Теперь и Великобритания, переключившаяся на производство сукна, стала остро нуждаться в зерне. Рента, которую немецкие дворяне взимали со своих крестьян, их более не устраивала. Чтобы удовлетворить свои растущие аппетиты, феодалы изобрели новую систему хозяйства: фольварочно-барщинную.
Обычно помещик отбирал у крестьян их землю и сгонял их на крошечные участки бросовой пашни. Чтобы не лишиться и ее, те были вынуждены по шесть дней в неделю работать на господских землях, бывших некогда их собственными владениями. Так образовывался фольварк. Его первыми жертвами стали, разумеется, жалкие остатки славян, но вскоре феодалы добрались и до немецкого крестьянства. В исторической науке эти события получили название «второго издания» крепостного права.
До Тридцатилетней войны (первая половина XVII века) наступление на крестьянские участки шло постепенно и не повсеместно. После нее ослабленное и разоренное крестьянство стало легкой добычей помещиков. Оно превращалось в совершенно бесправных крепостных, которые не могли выбирать себе профессию, их дети обязаны были наниматься к землевладельцу за любую, самую низкую плату. Положение усугублялось тем, что деревенская община являлась послушным орудием в руках помещика; через нее он строго регламентировал всю внутреннюю жизнь деревни, вплоть до заключения браков. Именно этими, так называемыми полицейскими, распорядками был вдохновлен Аракчеев при попытке создания в России военных поселений в начале XIX века.
Подобное бесправное положение германской общины становится легко понятным, если учесть особенность ее внутренней структуры — крайний индивидуализм. По сути, община — это своего рода соглашение между самыми зажиточными ее членами, которые, отобрав участки у остальных жителей, поставили их в положение безгласных батраков. Друг с другом они также не слишком ладили, жестоко конкурируя во всех сферах деятельности. Даже когда по приказу помещика им требовалось произвести какую-либо крупную работу, например прокладку дорог или расчистку леса, они предпочитали выполнять ее не всем вместе, что было бы гораздо проще, но по отдельности, каждый со своим инвентарем. Неудивительно, что при таком подходе к делу состояние дорог в тогдашней Германии оставляло желать лучшего.
В случае какого-либо произвола по отношению к одному из членов общины его соседи были обычно озабочены лишь тем, как извлечь из этого выгоду для себя. О коллективном отпоре хозяевам не могло идти и речи.
В XIX веке экономическая неэффективность столь архаичных институтов, как фольварки, становится все более очевидной. Начинается постепенная отмена крепостного права в разных частях германских земель, растянувшаяся на всю первую половину XIX столетия и завершившаяся лишь в 1850 году в Австрии.
* * *
Как ни тяжела была форма крепостничества, сложившаяся в Остэльбии, она не идет ни в какое сравнение с той системой, что сложилась в Немецкой Прибалтике, на землях Ливонского ордена.
В Ливонии закрепощение местных крестьян произошло в середине XVI века, когда местные дворяне совершенно запретили крестьянские переходы. К середине XVII столетия каждый человек, поселившийся на землях дворянина, превращался (вместе с семьей и всем потомством) в его крепостного. С крепостными же помещик мог делать все, что угодно: отобрать землю, имущество, продать его самого. Жаловаться на своего господина крестьянам строжайше запрещалось. Оформляется «тройная» барщина, когда крестьянин, и так шесть дней в неделю работавший на хозяйском поле, обязан был приходить туда еще и с двумя работниками и собственным провиантом на все это время. Имея возможность бесконечно увеличивать поборы, помещики совершенно не нуждались в улучшении сельскохозяйственной техники, которая и в XIX столетии оставалась на чрезвычайно низком уровне. Основным орудием была примитивная деревянная соха, единственным достоинством которой было то, что ее мог изготовить любой крестьянин. Впрочем, ничто другое и не смог бы потянуть слабосильный крестьянский скот.
В голодные годы крестьяне, у которых помещики отбирали последнее, были вынуждены есть падаль и охотиться на кошек — господа не собирались помогать им ничем. Жертвы среди населения были, естественно, ужасающими, однако экспорт зерна на Запад почти не страдал.
В первой половине XVIII века Прибалтика переходит под власть России. Однако зараженному западничеством петербургскому правительству менять что-либо в «образцовой» немецкой системе управления казалось кощунством. Ситуация же в Прибалтике все более ухудшалась.
Неуклонный рост крестьянских волнений в конце концов заставил российское правительство внимательнее взглянуть на прибалтийскую проблему. С конца XVIII века оно постепенно начинает смягчать феодальный гнет. Так, немецкие помещики теряют в 1818 году право отбирать у своих крепостных их личное имущество, ограничивается барщина. Впрочем, эти меры никогда не были достаточно эффективными, зачастую просто игнорировались. Даже реформа 1861 года не изменила положения дел радикально. Хотя помещики и были обязаны наделить своих крестьян землей, большая ее часть осталась в их руках, лишь некоторые участки достались крестьянской верхушке.
* * *
В Польше, так же как и в Остэльбии, в XVI веке формируется фольварочная система. С конца XV столетия все более ограничивается крестьянский выход, окончательно запрещенный в 1540-х годах. Параллельно королевское правительство, являющееся марионеткой в руках самовластной шляхты, издает множество законов против беглых. В своих владениях польский помещик для своих крестьян — высшая инстанция, он властвует над их землей, имуществом, жизнью и даже смертью, ведь штраф за убийство крепостного («глофщизна») чисто номинален.
В 1565 году папский нунций доносил из Польши: «Крестьяне — подданные своих господ, которые распоряжаются их жизнью и смертью. Крестьяне лишены всякого права апеллировать к высшей инстанции. Собственностью на землю они не обладают. Без разрешения господина они не могут переселиться в другую деревню, ибо привязаны к земле, и потому, если их господин продает деревни, он продает и крестьян». По мнению самих поляков того времени, крестьяне жили не лучше невольников; помещик, случалось, отбирал у них и все имущество, продавая их как скот.
В XVII веке положение крестьянства еще более ухудшается вследствие падения цен на зерно в Западной Европе. Привыкшая к роскоши шляхта и помыслить не могла о том, чтобы урезать свои все растущие расходы. Не собиралась она и вкладывать деньги в увеличение производительности сельскохозяйственного труда. Помещики поступили проще, попросту урезав своим крепостным хлебное довольствие. Девизом фольварка всегда было: «Что окажется на дворе сверх надобности, должно идти на продажу». В результате происходило многовековое постепенное разорение крестьянства, бедневшего и бедневшего с каждым десятилетием.
Во время шведского вторжения 1655 года, так называемого «Потопа», у крестьян появилась надежда на освобождение. Преданный перекинувшейся к врагу шляхтой король Ян Казимир нашел широчайшую поддержку в народе и поклялся, что крестьяне после победы получат свободу. Когда шведов изгнали, клятвы были забыты, а вернее всего, несчастный король просто не мог их выполнить.
В XVIII веке предпринимается несколько попыток перевести крестьян на денежную ренту — «чиншу». Все они провалились, так как шляхтичи назначали своим крестьянам такие чудовищные по размерам денежные повинности, что те просились обратно на барщину.
После захвата Польши Наполеоном в 1807 году была подписана конституция, которая провозгласила: «Крепостничество упраздняется, все граждане равны перед законом». О земле, однако, не было сказано ни слова. А несколько позднее власти разъяснили, что земля остается в собственности помещиков, равно как и весь инвентарь, скот и прочее имущество крестьян. Освобождение обернулось фарсом: мало того, что крепостное право так в конечном итоге и не было реально отменено, крестьяне вдобавок потеряли старинные права, которые связывали их с землей и ограничивали помещиков, желавших согнать с нее крестьян. Теперь шляхтичи начали так активно действовать, что к середине 1840-х годов почти треть крестьянства была обезземелена, сформировав обширнейшую прослойку батраков.
Во время Польского восстания 1831 года крестьянство практически не поддержало мятежников, уверенное, что в любом случае плоды победы пожнет ненавидимая ими шляхта. Во время мятежа 1863 года верхи повстанцев учли былые ошибки и включили в свою программу освобождение крестьян, надеясь привлечь их на свою сторону. В целом это не удалось: простой люд по-прежнему не доверял шляхте. Тем не менее царское правительство, при проведении реформы 1861 года решившее отложить на некоторое время ее польскую часть, осознало, что медлить более нельзя, и в 1864 году освободило польских крестьян на очень выгодных условиях. Обрабатываемые крестьянами земли переходили в их собственность, безземельные же, которых за полвека массовых сгонов появилось огромное количество, теперь получали небольшие наделы. Это были существенно более льготные условия, чем в самой России.
 
Россия
Крепостное право развивается в России гораздо позднее, чем в любой другой европейской стране. Важно сразу отметить, что средневековая Русь не знала тех жестких форм крестьянской зависимости, которые с самого начала были столь характерны для первых романо-германских королевств Запада, возникших в результате порабощения крестьянства покоренных народов по этническому принципу. В Древней Руси ничего подобного не было. Происходившие время от времени завоевания одних племен другими, например древлян полянами, заканчивались наложением на побежденных крупной дани, но не вели к закабалению победителями основной массы побежденных, как это всегда в таких случаях имело место на Западе. Так произошло, например, порабощение франками германского племени тюрингов, поголовно превращенных ими в полурабов-литов (V в.н.э.).
Хотя основная масса крестьянства была в ту пору свободной, к XII веку в Киевской Руси сложился институт холопства. Холопы были очень неоднородным слоем общества. Они могли быть полными («обельными») и неполными. Положение даже полного холопа было заметно лучше положения сервов в Западной Европе. Это доказывается хотя бы тем, что, согласно Русской Правде, холопы могли «по нужи» (по необходимости) выступать свидетелями в суде, в то время как в Европе даже полусвободные крестьяне-арендаторы к роли свидетелей практически не допускались. Неполные холопы, «закупы», были, как правило, разорившимися общинниками, которые брали у заимодавца ссуду («купу») и до ее возвращения должны были работать на кредитора.
Лишь в XII веке, по мере развития феодальных отношений, начинается процесс закабаления свободных общинников феодалами. В отличие от подобного процесса в Западной Европе, он шел чрезвычайно медленно и не имел этнической подоплеки. Из-за скудости дошедших до нас источников невозможно восстановить его во всех подробностях. Тем не менее достоверно известно, что для этого периода (XII–XV века) характерно преобладание поземельной, а не личной зависимости. Русские крестьяне того времени объединяются в две основные группы: зависимых крестьян вотчин и крестьян, находившихся в зависимости от феодального государства («черносошников»). Различия между ними не принципиальны, о чем свидетельствует то, что термин «смерды» относится и к тем, и к другим.
Древняя Русь не знает прикрепления крестьян к земле, что доказывает высокая подвижность тогдашнего населения. Когда основатели Владимиро-Суздальского княжества Юрий Долгорукий и его сын Андрей Боголюбский, остро нуждавшиеся в людях, кликнули клич, призывая всех желающих на освоение новых бескрайних земель, им ответили. Особенно много крестьян хлынуло из древнего Киевского княжества, в котором далее всего зашел процесс захвата общинных земель феодалами. Земель, но не людей, которые оставались вольными и могли свободно передвигаться. Отток населения был столь велик, что Киев надолго утратил свое былое значение. Прибывшие же на Север крестьяне переходили в разряд черносошных, платя лишь государственные повинности.
Здесь следует отметить, что в освоении новых пространств и расширении границ государства изначально ведущую роль играли свободные русские люди, самостоятельно шедшие за окоем. Именно они плугом и топором осваивали русский Север, или плугом и саблей — дикие южные степи (казачество). Сибирские первопроходцы тоже не были ничьими рабами.
Для всех групп населения Древней Руси характерна широта владельческих прав на землю. У черносошных крестьян эти права даже квалифицируются некоторыми исследователями как собственность. У вотчинных крестьян эти права тоже достаточно велики. Крестьяне часто уходили со своих наделов, что вызывало стремление феодалов прикрепить их к земле, вернуть на нее. Примечательно, что даже ушедший «старожилец» сохранял права на свою землю и, вернувшись, мог сесть на свое место. Феодал не мог произвольно распоряжаться даже таким временно покинутым участком, не говоря уже об остальной крестьянской земле. Что касается движимого имущества крестьян, то крестьянская собственность на него вообще никак не была ограничена. О чрезвычайно низком уровне эксплуатации свидетельствует и тот факт, что Русь XII–XV веков не знала ни одного (!) крупного крестьянского восстания.
В конце XV века представители черной (государственной) общины получают право присутствовать на суде великокняжеского наместника в качестве гарантов правильного судопроизводства (при необходимости они должны были засвидетельствовать это в Москве). Вероятно, такая же комиссия из представителей местной общины присутствовала и на вотчинном суде.
В чем же причина столь коренных отличий в положении западноевропейских и русских крестьян? Она кроется, несомненно, в особенностях русской общины — «верви». На Западе после разложения архаичной кровно-родственной общины (большой семьи) новая территориально-соседская община сплошь и рядом оказывается совершенно беспомощной перед натиском феодалов на свои права (таким, например, как в Англии) или даже становится послушным орудием тотального контроля над крестьянами (как это произошло в Германии). В России картина совершенно иная. Необычайно прочная внутренняя структура общины, чья деятельность всегда была направлена на защиту своих членов от произвола господ, долгие века служила залогом свободы древнерусского крестьянства. Община заботилась о том, чтобы более зажиточные крестьяне не притесняли других, совместно обрабатывала участки вдов и калек, платила за них подати и оброки, стремилась обеспечить честное распределение земли. В то время как в Западной Европе в собственности общины находились лишь луга и пастбища, что послужило причиной относительно быстрой имущественной дифференциации и последующего разложения общины, в России вервь владела всеми посевными площадями. Система управления русской территориальной общины также не имеет аналогов на Западе, где всегда верховодили деревенские богачи, активно использовавшие свое положение в корыстных целях. У нас же руководство осуществляли постоянно сменявшие друг друга десятские и сотские, чьи обязанности должны были по очереди исполнять все члены верви. Их положение не приносило им никаких привилегий и считалось скорее тяжелой обязанностью, отрывавшей крестьянина от хозяйства.
Датой начала закрепощения крестьянства в России обычно считается 1497 год, когда 57-й статьей Судебника Ивана III крестьянский переход был ограничен неделей до Юрьева дня и неделей после (с 19 ноября по 3 декабря). При этом совершенно забывают, что право и возможность ухода крестьянина по окончании им сельскохозяйственного сезона (а когда ему еще уходить, не в разгар же лета) существовали с незапамятных времен. Судебник лишь устанавливал единый срок для всей Русской земли, где в разных областях существовало разное время перехода, и вполне соответствовал объединительной политике Ивана III. Крестьянское же «пожилое» (плата за «отказ», уход крестьянина, взимавшаяся с него феодалом) было, видимо, не столь велико, как это зачастую представляют, ведь, судя по всему, крестьянство активно пользовалось правом ухода до самой его отмены в конце XVI века.
При Иване III в России начинает складываться поместная система. Причина ее возникновения заключалась в том, что государство в условиях господствующего натурального хозяйства и отсутствия живых денег было не способно содержать постоянное наемное войско, как в западных странах, да оно и не смогло бы обойтись только им в силу постоянных внешних угроз. Ополчение же было долго собирать, и князья очень часто не успевали со сборами, что оборачивалось разорением Русской земли. Решением вопроса стала поместная система, когда великий князь отдавал право на взимание налогов с определенной деревни какому-либо сыну боярскому в обмен на его службу. Положение первых помещиков никто не смог бы назвать привилегированным. Никакой властью над крестьянами, кроме права на определенную долю урожая, он не обладал. Полученное зерно он был должен еще реализовать и как-то обменять на оружие и боевого коня. Кроме того, он был обязан еще и обучить и вооружить нескольких ратников и по первому требованию явиться на сборочный пункт куда-нибудь под Вятку или в Смоленск. Каждый поход требовал отдельной подготовки, случались они обычно по нескольку раз в год, и это при том, что до следующего урожая рассчитывать помещику было не на что. В эпоху бесконечных войн, кипевших по всем границам огромного Русского государства, тех средств, которые он получал с крестьян, было явно недостаточно. Оставалось одно — идти на поклон к общине, прося дать средства сверх законных платежей. Крестьяне, понимавшие, что сын боярский, в конечном счете, защищает их самих, давали эти средства. Со временем начинает расти разница между государственными крестьянами, платившими лишь законный оброк, и поместными. В результате начинается отток тяглового сословия из поместий на черносошные земли. В период тяжелейшей для России Ливонской войны этот отток начинает принимать угрожающие масштабы. Со всех концов страны царю приходят челобития помещиков, которые просто не могли больше служить и просили вернуть крестьян на их участки. Государство вынуждено было пойти на временную, как тогда казалось, меру — оно ввело «Заповедные лета», сначала на один год, запрещая крестьянам переходить во время Юрьева дня. Так как военное положение не улучшалось, а ухудшалось, «Заповедные лета» вводились все чаще. Несмотря на это, законодательно Юрьев день так и не был, видимо, отменен, иначе столь важный указ должен был бы сохраниться в сборниках законов того времени.
В 1597 году был опубликован первый из указов об «урочных летах» — пятилетнем (пока) сроке сыска беглых крестьян. Важно подчеркнуть, что это отнюдь не было введением крепостничества — крестьян прикрепляли к земле, а не к землевладельцу. Да и запрет перехода, видимо, относился только к главе семьи — дворохозяину.
Дальнейший процесс закабаления крестьянства был приостановлен Смутой. Новое правительство Михаила Романова, посаженного на престол простым народом и видевшее в крестьянстве свою основную опору, совсем не стремилось к усилению крепостной зависимости.
С 1637 года дворяне начинают посылать в Москву челобитные, требуя ввести неограниченный срок сыска беглых крестьян. Результаты домогательств были скромными — дворянам удалось (в 1645 году) добиться увеличения срока сыска беглых крестьян с пяти до десяти лет.
Отличительной особенностью процесса закрепощения крестьянства в России было то, что центральное правительство выступало здесь его упорным противником. Одна из главных причин заключалась в том, что крестьяне бежали из дворянских имений по преимуществу на юг, укрепляя тем самым обороноспособность Русского государства перед лицом крымской угрозы.
В 1648 году в столице вспыхнул бунт. Москвичи ворвались в Кремль и попытались вручить царю челобитную с просьбой о снижении налогов, а когда бояре, разорвав, бросили ее в толпу, народный гнев обратился против них. Стрельцы отказались повиноваться правительству и подавлять мятеж. Лишь ценой казни нескольких наиболее одиозных в глазах москвичей бояр царю удалось успокоить восставших.
Примечательно, что в это самое время в Москве находилось немалое число служилых дворян, съехавшихся сюда для очередной подачи своих челобитных о введении бессрочного сыска беглых. До сих пор правительство игнорировало их требования, и они теперь демонстративно прогуливались по Красной площади при всем оружии, не думая оказывать ему помощь. Демонстрация оказалась убедительной; в следующем году принимается Соборное Уложение, XI глава которого («Суд о крестьянех») установила бессрочный сыск беглых крестьян.
Именно 1649 год обычно считается датой установления в России крепостного права. Однако это было еще не крепостничество.
Петровские преобразования начала XVIII века дали импульс развитию России в таком направлении, которое неизбежно привело к резкому размежеванию сословий и трансформации крепостного права второй половины XVII века в крепостничество, приобретшее свои классические завершенные формы в царствование Екатерины II. Политика Петра I, приведшая к бездумной европеизации правящего класса, требовала от дворян все возрастающих затрат на всевозможные предметы роскоши. Все это ложилось тяжким бременем на плечи крестьян, и без того изнемогавших под гнетом чудовищного количества всевозможных государственных налогов, число которых постоянно пополнялось целой армией «прибыльщиков». Не понимавший внутренней логики развития событий, Петр I одновременно прививал дворянам вкус к иноземной роскоши и возмущался начавшейся продажей крестьян без земли, что хотя и было формально разрешено Уложением, однако до петровских реформ не имело места (было всего 12 случаев за всю вторую половину XVII века).
После смерти преобразователя начатый им процесс пошел в полную силу. Если раньше и крестьяне, и помещики, несмотря на свое привилегированное положение, одинаково, хотя и разными способами, несли пожизненную службу своему государству, то теперь срок службы дворян неуклонно сокращался: сначала до двадцати пяти лет, потом до десяти, пока, наконец, не издается в 1762 году знаменитый Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», положивший начало столетнему российскому крепостничеству в его классической форме.
На протяжении всего этого столетия в российском обществе велась активная борьба за отмену крепостничества. Постоянно вспыхивали восстания, самым крупным из которых было движение Пугачева. Лучшие деятели русской культуры выступали за освобождение крестьян. В 1861 году общественная борьба увенчалась успехом: крепостное право было отменено. В отличие от Америки, где попытка освобождения черных рабов привела к гражданской войне, в России реформа осуществилась мирным путем. Русские крестьяне, в отличие от европейских, были освобождены с землей.
 
Подводя итоги
И долго ль, долго ль этот плен,
Из всех тягчайший плен духовный,
Еще сносить ты осужден...
Ф.Тютчев
Итак, крепостная зависимость существовала почти на всем пространстве европейского континента — в разных формах и в разное время. В России она продолжалась около двух веков, в Европе — значительно дольше. Во Франции и Англии — серваж длился с VIII по XIV век, в Германии, Австрии и других странах центральной Европы крепостное право пережило два издания: первое в IX–XIII веках, второе — в XV–XIX веках. Крепостное право было отменено здесь примерно в то же время, что и в России, но крестьяне были освобождены без земли.
Еще одно важное отличие состоит в том, что закабаление широких слоев населения в Западной Европе носило ярко выраженный этнический характер. С самого начала своей истории и до Нового времени завоевание одного западного народа другим всегда заканчивалось обращением основной массы побежденных в рабов и полусвободных (в лучшем случае). Еще до завоевания древними германцами римских провинций рабский труд играл важнейшую роль в их хозяйстве. Совсем другая картина наблюдалась в то время у славян, которые, по сообщению Прокопия Кесарийского (VI век н.э.), хотя и обращали на некоторый срок в рабство своих военнопленных, однако со временем предоставляли им все права свободных общинников и ни в чем не отличали их от своих соплеменников по крови.
Несмотря на то что в Древней Руси существовало несколько категорий несвободного населения (холопы, закупы и т.д.), основная масса крестьянства на протяжении классического Средневековья остается свободной, в то время как во всей Европе уже давно устанавливаются самые жесткие формы серважа. Главным препятствием на пути к закрепощению крестьян на Руси служила уникальная русская община — «вервь».
Дух взаимовыручки, столь характерный для нашей общины, резко отличает ее от индивидуалистски настроенных общинников Запада.
Лишь в конце XVI века поставленное в тяжелые внешнеполитические условия государство приступило к вынужденному ограничению прав крестьян. Но самый тяжелый удар по свободе русского крестьянства нанесли западнические реформы XVIII века. До этого все сословия в России были объединены идеей служения Государству Российскому, военной ли службой, как дворянство, или несением тягла, как крестьянство. В России появилось также уникальное сословие, не имеющее аналогов в других странах, — казачество. Вольный казак объединял в себе воина и хлебопашца и в служении России играл не последнюю роль.
Понятие «служение» является чисто русским, само это слово непереводимо на другие языки. Выходец из Голштинии Петр III своим указом о «вольности дворянства» дал этому сословию право от служения уклониться. Этим правом воспользовались далеко не все, особенно в первое время, но сам факт предоставления высшему слою исключительных и неправедных привилегий был воспринят крестьянством как величайшая несправедливость, ибо теперь крестьянин своим трудом должен был поддерживать не мощь, свободу и благополучие страны, а прихоти валявшегося на диване Обломова.
Так кому же выдавливать из себя раба? Потомкам западных сервов или русских крепостных? Уж во всяком случае не вторым, так как русский крестьянин рабом никогда не был.
Кому этим действительно следовало бы заняться, так это российским западникам. Вот у кого действительно рабская психология. Они не знают ни русской, ни западной истории. Но, глядя на Запад, постоянно надевают розовые очки, а глядя на Россию — черные. Они находятся в том самом духовном плену, о котором писал Тютчев. Вдобавок они пытаются навязать этот плен, этот рабский комплекс неполноценности всем нам. Удастся ли?

Версия для печати
 
Афиша на текущий месяц
пн вт ср чт пт сб вс
01
02030405060708
09101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Январь 2017

19.01.2017

Уважаемые зрители! На сайте театра появился репертуар на Март. >>
13.01.2017
14 января в 18.30 на Основной сцене театра состоится спектакль «Ромео и Джульетта», посвященный памяти народного артиста РФ Валерия Беляковича. >>
12.01.2017
Уважаемые зрители, просим ознакомиться с изменениями в репертуаре. >>
 
 
Добавить комментарий  

Главная страница | О театре |  Традиция и мы |  Репертуар |  Труппа |  Премьера |  Афиша |  Заказ билетов | 
Московский Художественный Академический театр им. М.Горького
125009, Россия, Москва, Тверской бул., 22
Тел.: (495) 697-62-22, 697-87-72 (администраторы), 697-87-73 (касса)
E-mail: mxat@list.ru
Разработка и дизайн: SFT Company © 2006 - 2009
Технология WebDoc