О театре МХАТ имени Горького Репертуар. Спектакли МХАТ им. Горького Традиция и мы
на главную страницу
Премьеры Афиша Заказ билетов
tradition на главную страницу

«Голштинская история» в Зимнем дворце

Автор : Марина Владимировна Петрова

(О Екатерине Великой)

Марина Владимировна Петрова — кандидат искусствоведения, ведущий научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи. автор цикла статей на тему «Духовные искания в русском искусстве второй половины ХIХ века».

О Екатерине Великой написаны многочисленные труды. И в каждом из них она предстает прежде всего как императрица, как один из выдающихся государственных деятелей своей эпохи. Но отдельные стороны ее частной жизни так и остались во многом закрытыми и неизвестными до сих пор. Между тем именно они позволяют увидеть императрицу в совершенно новом и даже неожиданном свете.
В центре нашего исторического расследования — образ Екатерины-матери. Нас будет интересовать не проблема ее отношений со своим наследственным сыном, что уже давно стало притчей во языцех. Герой наших изысканий — не великий князь Павел Петрович, а Алексей Григорьевич Бобринский, внебрачный сын императрицы и графа, а позже Светлейшего князя Григория Григорьевича Орлова (1734–1783). И хотя данный факт отнюдь не новость, тем не менее материнские качества Екатерины и во взаимоотношениях со своим «левым», как говорили в ХVIII веке, сыном всегда характеризовались весьма негативно. Квинтэссенцией такой оценки стало красноречивое название отдельной главы в объемном труде К.Валишевского «Роман императрицы» — «Плохая мать и лучшая из бабушек».
Практически все исследователи, перефразируя друг друга, пишут о равнодушии государыни к своему бастарду, о формальном исполнении ею своих материнских обязанностей, о дистанции, всегда сохранявшейся между ними. В немалой степени такой устойчивости негативного портрета Екатерины-матери способствовала в дальнейшем и советская историография. Мало что изменилось в данных оценках и в последнее время. В своей монографии «Императрица» О.Чайковская, касаясь интересующего нас вопроса, смело заявляет, что к Алексею у Екатерины «в душе... тепла было не больше, чем к первенцу, наследнику престола».
В другой публикации 1990-х годов «потаенный сын императрицы» предстает «беспризорным котенком», которому, как утверждает автор, Екатерина пресекла, возможно, поселившиеся «в его сердце смятение и робкие надежды», указав «раз и навсегда дворянину Бобринскому его место».
Но мы не станем полемизировать с авторами, упрекая их во внешнем подходе к общеизвестным фактам, поскольку главное для нас как раз и состоит в выявлении того «места», которое готовила своему «левому» сыну императрица.
 
Глава I
Тайна Императорского дома
Наша история началась 11 апреля 1762 года, когда в Зимнем дворце в четверг, на пасхальной неделе, в обстановке глубочайшей секретности императрица Екатерина, еще не коронованная, но уже живущая под угрозой развода со своим мужем, родила мальчика, названного Алексеем. Этот ребенок — плод ее любви к молодому офицеру Григорию Григорьевичу Орлову. Еще будучи великой княгиней, она приметила его в конце 1750-х годов. Он был тогда невысокого чина, всего лишь армейский капитан, да и моложе ее на пять лет. Но зато своим ростом, гордой статью и какой-то особой, чувственной красотой приглянулся тридцатилетней Екатерине. С этого момента началась головокружительная карьера малозаметного офицера. Последствия бурного романа не заставили себя долго ждать. В августе 1761 года Екатерина поняла, что она беременна. Но списать эту «радость» на счет Петра Федоровича великая княгиня уже не могла, так как супруги настолько ненавидели друг друга, что даже сама мысль о какой-то интимной близости была для них чудовищной. Потому и роды были тайные.
Чтобы выманить Петра III из дворца, камердинер Екатерины В.Г. Шкурин поджег даже свой дом, так как смотреть на пожары было известной страстью императора. За время его отсутствия Екатерина успела разродиться мальчиком. Новорожденного быстро обмыли, завернули в огромную бобровую шубу и не мешкая вынесли из дворца.
После переворота 28 июня 1762 года и своего воцарения Екатерина в благодарность за самопожертвование Шкурина пожаловала ему 57 000 рублей, а 6 августа того же года — 1027 душ, сопровождая этот дар словами: «Для незабвенной памяти нашего к нему благоволения». А через год, когда праздновалась первая годовщина ее восшествия на престол, «за особливую, долговременную при нас службу и отличную к нам верность» Шкурин, ставший за это время уже бригадиром, был пожалован в действительные камергеры. А это — II класс Табели о рангах. Тогда же ему было поручено «главное надзирание над всеми нашими собственными казенными», то есть кладовыми. К тому же в течение нескольких лет императрица выплачивала своему бывшему камердинеру долг (?!) в 230 000 рублей. Но и это еще не все. Она подарила Василию Григорьевичу Елизаветино — с охотничьим домиком, построенным еще при Елизавете Петровне, что любила охотиться в тех местах. Отсюда и название местности. Здесь, в семье Шкуриных, и провел свои первые годы жизни потаенный сын новоявленной императрицы Алеша.
Есть основания предполагать, что впервые Екатерина увидела Алешу лишь через год после его рождения, а то и позже. Сначала нельзя было, чтоб не навлечь подозрения мужа, затем — государственный переворот, который тогда предпочитали называть революцией, и уже через три месяца, в сентябре, коронация в Москве.
Сроки по всем статьям рекордно короткие, поскольку обычно подготовка к этому событию занимала, как правило, не менее, а то и более года, так как всей материальной части и атрибутам коронационного действа полагалось быть абсолютно новыми. Для соблюдения протокола требовались, кроме всего прочего, коронационное платье из новой ткани и балдахин, под которым коронующаяся особа по заведенному правилу выходит из Грановитой палаты, спускается по Красному крыльцу и шествует в Успенский собор. В немалой степени сроки коронации зависели также от продолжительности времени, требуемого для изготовления специальной — коронационной — кареты. На все это нужно было очень много времени, которого у Екатерины не было. Ей надо было спешить, чтобы самим фактом коронации, которой, кстати, не было у Петра III, утвердить свое пребывание на русском престоле. Поэтому обошлись старой колымагой — огромной, неповоротливой каретой, в которой короновалась еще Елизавета Петровна. Подновили кое-как кое-где и балдахин. Из елизаветинских же запасов сшили и платье. Единственно, что было здесь новым, — это корона, в изготовлении которой были использованы фрагменты модных тогда женских нагрудных украшений из золота и драгоценных камней. А в целом на новую корону пошли 58 крупных и 4878 мелких бриллиантов, большой рубин и 75 больших жемчугов. В сентябре 1762 года в Успенском соборе эту бриллиантовую корону, переливающуюся всеми цветами радуги, Екатерина, как некогда императрица Елизавета, сама водрузила твердой рукой на свою голову. Но и по окончании коронационных торжеств сразу возвращаться в Петербург она не могла. Ей было очень важно заполучить не только официальное, но и общенародное признание. Именно в это время мощи святого Димитрия Ростовского крестным ходом должны были перенести в Ростов Великий — город его пастырского служения. И Екатерина II, ставшая одновременно и императрицей, и главой Церкви, приняла самое непосредственное участие в этом ходе, не раз подставляя под раку со святыми мощами и свое плечо в надежде произвести особое впечатление на православный народ и заручиться его доверием.
Потом надо было переждать, пока улягутся политические страсти и жизнь начнет более или менее входить в свою колею.
Словом, в Петербург коронованная императрица вернулась только весной 1763 года. А вскоре Г.Г. Орлов стал предъявлять ей вексель для оплаты. Еще год назад Екатерина посвятила Григория Орлова в тайны своего замысла и обещала — в случае, разумеется, успешного исхода дела — выйти за него замуж, почему все пять братьев Орловых и приняли самое активное участие в свержении Петра III.
Вот теперь, как казалось новоиспеченному графу, уже облагодетельствованному деньгами, наградами и имениями, пришел час расплаты. И для большей гарантии за поддержкой он обратился к графу А.П. Бестужеву, тому самому, который в свое время был мозговым центром заговора 1757–1758 годов. А суть заговора заключалась в отстранении после смерти императрицы Елизаветы Петровны от власти ее наследника — Великого князя Петра Федоровича, не скрывавшего своего отвращения ко всему русскому и потому восстановившего против себя, можно сказать, весь двор. А вместо него возвести на престол его жену — Екатерину Алексеевну, как раз преуспевшую в завоевании симпатий русского общества.
Тогда, в ходе расследования, Великой княгине удалось выйти сухой из воды. А на долю Бестужева, прикрывшего собой свою соучастницу, выпала долговременная ссылка, в которой ему и оставаться, может быть, пожизненно, если бы не смерть государыни 25 декабря 1761 года и не свержение Петра III.
Поэтому обращение Орлова к Бестужеву было неслучайным. А тот, благодарный Екатерине за свое возвращение из продолжительной ссылки и, разумеется, в надежде на новые милости и должности за стародавние дела, был готов для нее сделать все.
Именно граф Бестужев инициировал предложение и даже разработал проект о присвоении Екатерине титула «Матерь Отечества», который «не по ласкательству и раболепству, — говорилось в документе, — а точно по истинным достойным добродетелям ей принадлежит». Титул этот предполагалось «принесть торжественно» после коронации «Ея Величества* именем всего Российского народа при благодарении за Ея попечения и труды не только оберегая, но не щадя собственной своей особы для пользы верноподданных своих...». И хотя получить такой титул Екатерине было, безусловно, очень лестно, но, как политик и прагматик, она хорошо понимала, что пока эта затея преждевременна. Потому и дала соответствующую резолюцию: «Видится мне, что сей проект еще рано предложить, потому что разталкуют в свете за тщеславие а за ваше усердие благодарствую». когда же ее положение на троне стало укрепляться, она вновь вспомнила об идее Бестужева и способствовала ее реанимации. Так вслед за Петром Великим — «Отцом Отечества» — Екатерина II обрела звание «Матерь Отечества».
Поскольку в сентябре 1762 года инициатива Бестужева была отклонена, а желание отблагодарить, да и выслужиться было велико, он и поддержал тогда Орлова в его просьбе. Бывший канцлер, он знал и умел обставить дело так, чтобы придать ему политический вес и силу государственной значимости. Вскоре им был составлен «национальный адрес», умолявший императрицу «почтить усердныя желания любезных ея подданных избранием супруга достойнаго ея царской руки». Для реализации замысла были собраны подписи многих сановников, выявлен прецедент подобного венчания Елизаветы Петровны и графа А.Г. Разумовского, получено согласие Православной Церкви, которая, между прочим, не только не противилась, но даже поддерживала такие морганатические браки, ведь они закрывали вакантное место супруга Российской императрицы и тем самым пресекали поползновения со стороны иностранных, а точнее, инославных претендентов, пусть даже и королевской крови.
Дело оставалось за Сенатом, на решение которого Екатерина почему-то и вынесла сей вопрос. Тогда-то на его заседании Никита Иванович Панин, канцлер и одновременно воспитатель наследника престола Великого князя Павла Петровича, и произнес свою знаменитую фразу о том, что императрица вольна делать все, что ей заблагорассудится, но графине Орловой не быть на престоле. Фраза, разрушившая до основания брачные притязания Г.Орлова.
Одни исследователи, включая и современников всей этой истории, рассматривают данный факт как истинную причину несостоявшегося замужества Екатерины — из-за наложенного на него Сенатом официального запрета. Другие же авторы, напротив, считали, что сцена в Сенате была разыграна по взаимной договоренности с Паниным, так как полученную столь дорогой ценой власть Екатерина ни с кем делить не собиралась.
Согласиться и с этой точкой зрения полностью довольно трудно, поскольку хорошо известно, как выговаривала императрица Панину за инцидент в Сенате. «Я никогда не уполномочивала этого старого интригана на этот поступок, — заявила она Панину, имея в виду Бестужева,— что же касается до вас, я вижу в вашем откровенном и честном поведении слишком много приверженности ко мне, хотя вы всегда невпопад ее употребляете». Недоброжелательность к «старому интригану» была абсолютно напускной. Панин не мог не сознавать этого, поскольку ему был хорошо известен текст «Манифеста», которым императрица высвободила Бестужева из ссылки, «возвратя ему прежныя чины действительного тайного советника и ранг Генерал-фельдмаршала, сенатора, обоих российских орденов кавалера и сверх того жалуем его, — излагалось в “Манифесте”, — первым Императорским советником и первым членом нового учреждаемого при дворе Нашем Императорского Совета с пенсию в нем 20 000 руб. в год». А далее всех «Наших верноподданных» призывали к «уважению и надлежащему почтению» графа Бестужева-Рюмина, согласно «многим его долголетним в Империи заслугам». Поэтому благосклонность императрицы к «приверженности» Панина к себе, его «откровенному и честному поведению» не более чем фраза.
Вполне возможно, что Екатерина в принципе действительно хотела выйти замуж за Орлова, потому «Гри-Гри», как ласково называла его императрица, и взялся за дело так рьяно. Но в данный конкретный момент эта «акция», хоть и желанная, была абсолютно несвоевременна: неожиданно возникла серьезнейшая угроза коронованной императрице в одночасье потерять только что обретенную власть.
Простудился и очень тяжело заболел девятилетний Павел. Настолько тяжело, что врачи предрекали даже летальный исход. В случае смерти Павла Екатерина сразу же лишается всяких прав на российскую корону. И она как за соломинку ухватилась за мысль объявить Алешу сыном Петра III и, следовательно, наследником престола, что, в свою очередь, оправдывало бы и ее собственное, уже узаконенное пребывание на троне.
Учитывая народное воодушевление во время переворота, поддержку армии, и прежде всего гвардии, а также хорошо известное всему двору грубое обхождение с ней покойного мужа, желавшего не только развестись с ней, но и заточить вместе с Павлом в Шлиссельбургскую крепость, Екатерина могла смело начать разыгрывать эту карту. Замаячившая перед Екатериной перспектива надвигающейся жизненной катастрофы, с одной стороны, и спасительного Алешиного престолонаследия— с другой, взяла верх над соблазном стать женой любимого мужчины.
В связи с этим одно из двух: или Екатерина не посвятила Орлова в свой далеко идущий план, или же Орлов не поверил ей, заподозрив в попытке оттянуть исполнение данного ею слова, а затем и полностью все свести на нет. И тогда решил действовать наскоком, не понимая всей сложности момента. Потому Екатерине и нужна была форма не личного, но официального отказа в бракосочетании, что позволяло тем не менее оставить Орлова при себе.
Отсюда то спокойствие, с которым она выслушала слова своего канцлера. После чего там же, в Сенате, театральным жестом надорвала уж было заготовленную грамоту, и инцидент был исчерпан. Павел, слава Богу, выздоровел, а второй раз поднимать вопрос о замужестве было уже неуместно.
Из всей этой истории с сохранением за собой престола Екатерина вынесла очень важный урок: как все непрочно в этом мире. От случайностей не застрахован никто. И потому, не откладывая в дальний ящик, она, несмотря ни на что, стала активно заниматься материальным обустройством Алеши.
Еще будучи на Москве, в 1763 году, она приобрела у офицера лейб-гвардии Конного полка Ладыженского за 100 000 рублей заложенное и перезаложенное им имение в Тульской губернии, состоявшее из сел Бобрики и Богородицкое с прилегающими деревнями общей площадью 200 000 десятин и насчитывающее 11 000 душ крепостных. Чтобы освободить огромное тульское имение от долгов, императрица чуть позже, уже в Петербурге, специальным Указом от 21.V.1763 года повелела: «...колико у кого ис того движимого в закладе состоит, или просрочившие указанный срок к выкупу не миновать, оное все надлежащим порядком выкупить и закладные принять с подписанием». Так как выкуп закладных осуществлялся из общей суммы, в которую было оценено все имение, то в результате Ладыженский получил только голый остаток, что также было предусмотрено этим указом.
Поскольку в Богородицком был конный завод, то по специальному указу только что приобретенные земли были приписаны к императорской Конюшенной конторе, где и состояли в ведомстве князя Сергея Гагарина, бывшего одновременно Тульским губернатором. Ему же «в смотрение поручены» были также и все доходы с этого имения. Затем императрица заготовила проект «Указа нашей Вотчинной коллегии» о передаче Тульского имения «еще малолетнему Алексею Григорьеву сыну Сицкому».
«Указ Нашей Вотчинной коллегии» (проект)
«Село Бобриково с приписными т.к. оно куплено Нами от лейбгвардии конного полку офицера Ладыженского, и в ведомстве князя Сергея Гагарина по Нашему указу состояло, также Богородицкое с приписными что было конюшенное... тому же князю Сергею Гагарину по нашему указу в смотрение поручено со всеми из сих деревень от 1763 и 1764 годов собранными доходами и есть ли доходы отданы в рост, то и с процентами то для (неразборчиво) сего указа отдать ныне в 1763 г. еще малолетнему князю Алексею Григорьеву сыну Сицкому, который от нас поручен для воспитания нашему камергеру Василию Григорьеву сыну Шкурину, который укажет... его воспитанник, обретается... известна и жена его, Анна Григорьевна Шкурина, а для большей вероятности и избежании дальней и всякой трудной исследовании особливо естьлиб следование кому во вред обратилось, что сим найкрепчайше запрещаем, понеже наша воля есть милостивая и желаем наградить оного князя Сицкого из любви и благодарности к отцу его бывшего армейского капитана, который за нас потерпел: при сем прилагаем половину переломленной печати и кто принесет другая половина тому отдать все то, что в сем указу означено а хто сей наш указ в исполнении помешает или хто дерзнет у того князя Алексея Григорьева сына Сицкого все или часть отымет, тот да будет проклят он и потомки его и на нем Страшный суд божий взыщет».
Фамилия Сицкий, принадлежавшая древнему роду, кровно связанному с Романовыми, была выбрана с дальним прицелом. Данный документ при наличии подписи «Екатерина» должен был узаконить официальный статус Алексея Григорьевича: дворянин, князь, но и юридический владелец огромного имения. Но указ этот не подписала. Видимо, в последнюю минуту спохватилась. Ведь род Сицких давно вымер, и попытка его официально «оживить» может выглядеть смешной и незаконной. А поскольку другой подходящей фамилии для Алеши пока не нашлось, то и отложила указ до лучших времен. И Алексей вплоть до 1775 года продолжал считаться младшим ребенком в семье Шкуриных. Поскольку, скрывая беременность, Екатерине приходилось все время затягиваться, то в результате ребенок родился слабым, что, безусловно, беспокоило Екатерину. И когда тому исполнилось годика три-четыре, она отправила его на целый год в Швейцарию. Сопровождал его в этой поездке Иван Иванович Бецкой (1704–1795). Действительный тайный советник, Президент Академии художеств, Главный директор канцелярии от строений Ее Величества домов и садов, возглавивший Воспитательный дом, созданный по указу Ее Величества в 1760-е годы, и назначенный почти одновременно Главным директором Второго Сухопутного шляхетского кадетского корпуса.
Имя Бецкого не случайно всплывает в нашей истории. Оно постоянно будет встречаться в ней, сопутствуя Алексею Григорьевичу вплоть до 1787 года, и уже поэтому о нем следует сказать несколько слов.
Иван Иванович Бецкой (Бецкий) был сыном князя Ивана Юрьевича Трубецкого — офицера петровской армии. Во время войны со шведами он попал в плен. Там женился на баронессе фон Вреде, скрыв от всех, что уже женат и даже имеет дочь. В 1718 году за ним в Швецию приехала его законная супруга, разоблачившая вероломство двоеженца. Брак с баронессой, разумеется, был расторгнут, а родившийся уже к тому времени сын Иван сразу же попал в разряд незаконнорожденных. Отсюда у Ивана Ивановича и усеченная фамилия, как было тогда принято в подобных случаях. Но, возвращаясь к себе на родину, Трубецкой (Трубецкий) не оставил мальчика, а взял его с собой. При этом все время держал его при себе, дал хорошее образование, приобщил к государственной службе.
В 1728 году мы застаем 24-летнего Ивана Бецкого во Франции, где он служил секретарем русского посольства в Париже. Здесь же, в Париже, молодой атташе увлекся 17-летней Иоганной-Елизаветой, бывшей к тому времени уже женой герцога Ангальт-Цербстского. Через несколько месяцев герцогиня вернулась к себе в Померанию. Туда же за ней полетел и Бецкой. А 21 апреля 1729 года в Штеттине (ныне польский город Шецин) принцесса Ангальт-Цербстская родила дочь — Софию-Августу-Фредерику, которую мы больше знаем под именем Екатерина II.
Не секрет, что в свое время, когда Елизавета Петровна начала подыскивать невесту для своего племянника, именно Трубецкие приложили немало усилий и в конце концов, переиграв другие партии при дворе, склонили все же государыню остановить выбор своей будущей невестки на 15-летней дочери герцога Ангальт-Цербстского.
Известно также, что когда Екатерина посещала Бецкого в его доме на Миллионной улице, а он, к слову сказать, был одним из очень немногих, к кому императрица ездила в гости, то, оставаясь с ним наедине, по свидетельству секретаря Бецкого, всегда целовала ему руку. В те времена так было принято в отношениях между родителями и детьми.
Когда в 1769 году Екатерине делали прививку от оспы (в те поры это была кровавая операция), лежавшая в постели и, можно сказать, истекавшая кровью государыня шутила: «Пусть вся немецкая кровь вытечет, а русская останется». Что она имела в виду, знала лишь она сама. Сохранились также сведения о том, что 30 августа 1795 года императрица провела у постели умирающего Бецкого всю ночь и горько плакала, когда тот испустил дух.
Кроме того, доподлинно известно, что все свои письма на Высочайшее имя, а их сохранилось в архиве немало, Иван Иванович всегда подписывал так: «Вашего Императорского Величества Иван Бецкой», а то и просто «Бецкой». Такой вольности не позволял себе даже Павел, а тем более Потемкин, не говоря уже о всех остальных. Свои послания они всегда заканчивали общепринятой тогда формулой: «Ваш верноподданный раб имярек». За исключением, может быть, Павла, который слово «раб» не употреблял, а заменял его на «сын». Но сама формула сохранялась всегда.
Наконец, свою самую сокровенную тайну — Алешу — императрица со временем доверила не кому-нибудь, а только Бецкому, передав в его руки все нити, связывавшие ее с сыном, опекуном которого он оставался до 1787 года.
Поэтому только ему, Бецкому, и поручила в 1766 году отвезти мальчика в Швейцарию. А оформлено все было вполне официально. Бецкой написал на Высочайшее имя прошение: «...отпустить меня с милостию в чужие края до излечения моего и поправления тамошними водами с помощью климата, разоренного моего здоровья». На что, естественно, получил милостивое соизволение. Поскольку ребенка увозили на целый год, то предварительно Ф.С. Рокотову, хоть и молодому, но уже известному тогда художнику, заказали написать с него портрет. На нем Алеша изображен в красивом платьице, чепчике и с погремушкой в руках. Этот портрет потом много лет висел в комнатах Екатерины. Отныне каждый раз перед долгой разлукой она будет заказывать его портреты, чтобы, не расставаясь с ним в мыслях, иметь перед глазами его живой образ.
Кроме Бецкого, Алешу сопровождала и старшая дочь В.Г. Шкурина — Маша, четырнадцатилетняя девушка, очень любившая мальчика, который также был к ней очень привязан. Вообще, годы, проведенные в семье Шкуриных, были, может быть, самыми светлыми в его жизни. Он рос в тепле и любви, и единственное, о чем беспокоилась мать, — чтобы ребенка не избаловали.
Спустя много лет, узнав о смерти Шкурина, Алексей запишет в своем дневнике: «Я узнал, что в прошедшую среду умер Вас. Григ. Шкурин. Это меня очень огорчило. Он был очень добр ко мне, и я обязан всей его семье. Ночью я не мог заснуть. Мне все представлялся покойный Василий Григорьевич Шкурин. Я целый час плакал; но такова воля Провидения!»
Пробыв целый год в Швейцарии, Бецкой с Алешей и Машей вернулись весной 1767 года в Россию. И тогда же, в конце мая, мать взяла мальчика с собой в свое путешествие по Волге. Дав отдых Бецкому, которому было уже за 60, она приставила к Алеше Василия Григорьевича Шкурина и Машу. А приболевший в то время Павел остался дома с Н.И. Паниным, почему она и смогла позволить себе такую вольность. Путешествие будет сравнительно недолгим — не более трех недель, в течение которых Екатерина, останавливаясь во всех крупных приволжских городах, доехала до Нижнего Новгорода. Размещаясь всякий раз в доме губернатора, она принимала там различные делегации, петиции, вела беседы с хозяином дома и наместником о положении дел, обсуждала вопросы экономики и управления во вверенной им территории — словом, знакомилась со своей страной непосредственно и обстоятельно, не забывая при этом о текущих государственных делах. И однажды даже попеняла Панину за то, что она не получила от него своевременно документов и поэтому целый день провела «праздно».
Пока плыли по Волге, Алеша со Шкуриным и Машей находился на одной из галер, отдельно от императрицы, а когда приставали к берегу, то мальчика переселяли к ней, в дом губернатора. Больше возможности жить под одной крышей со своим «левым» сыном у нее уже не будет никогда.
У нас есть все основания утверждать, что императрица не желала мириться с подобной ситуацией. И дело было не только в материнских чувствах, но и в ее амбициозности. Она не могла согласиться со статусом своего сына как незаконнорожденного, то есть бесправного и незащищенного.
И уже в самом начале своего царствования она поставила перед собой задачу порушить эту несправедливость.
Как и ее современники, государыня уповала на законы, полагая, что ими вполне можно «вымостить» дорогу к счастью. Достаточно вспомнить ее знаменитый «Наказ», над которым она трудилась в течение двух лет, и уже весной 1767 года рукопись была наконец закончена, а вскоре и напечатана.
И в нашем случае, дабы избежать всевозможных претензий, нападок, а тем более обвинений, мать решила исключительно законами проложить Алексею путь наверх. Расчистить этот путь было непросто. С первого же дня своего воцарения она испытывала постоянную угрозу, гнездившуюся в ее собственном доме и исходившую от ее вечного политического конкурента — великого князя Павла Петровича. Уступать ему трон она, как известно, не собиралась. Но во имя собственного укрепления во власти ей было жизненно необходимо основательно понизить его политические акции, к чему и побуждали ее вполне конкретные обстоятельства.
 
Глава II
«Голштинская история» в Зимнем дворце
Все завертелось вокруг отцовского наследства Павла Петровича — герцогства Голштинского. Еще в 1713 году Дания захватила Шлезвиг, расположенный в северной части владений Голштейн-Готторпских герцогств. 7 мая 1745 года владельцем герцогства Голштинского стал Петр Федорович, уже живший тогда в России и к тому же объявленный наследником российского престола. Горячая любовь русского великого князя к своей германской родине впоследствии грозила серьезными осложнениями внешней политики России, у которой и без того отношения с Пруссией были далеко не лучезарными. Датское правительство также предвидело неприятности в случае воцарения Петра Федоровича, поэтому предложило ему обменять Голштейн на датские владения в Германии — Ольденбург и Дальменгорст. Переговоры по этому вопросу велись в течение нескольких лет, но однажды «его высочество внезапно изволил декларировать, что сие дело пресечено быть имеет и он более о том слышать не хочет».
Возможно, «пресечение дела» было вызвано тем, что в 1754 году Елизавета Петровна разрешила ему наконец выписать из Голштинии довольно большой отряд солдат и офицеров, благодаря чему тоска по родине пошла явно на убыль. И в 1755 году он специальным рескриптом передал своей жене, великой княгине Екатерине Алексеевне, вообще все полномочия по ведению голштинских дел. И следовательно, она была абсолютно в курсе всего того, что их касалось. Вплоть до мельчайших подробностей.
В 1765 году, когда Павлу было всего одиннадцать лет, императрица решила вплотную заняться решением голштинского вопроса. Его актуальность проявится еще не завтра. Но Екатерина Алексеевна была человеком предусмотрительным, и она предпочитала заранее подготовиться, чтобы вовремя нанести упреждающий удар. Это время наступит еще не скоро — только в сентябре 1773 года, когда Павлу исполнится девятнадцать лет. Немецкая принцесса, она хорошо знала, что по законам Пруссии именно в этом возрасте Павел будет признан совершеннолетним и может вступить во владение своим наследством. А это необычайно укрепило бы позиции Его Императорского Высочества, за спиной которого в этом случае сразу же вырастала бы огромная тень Фридриха Великого с его военной и политической мощью. В связи с этим активизировалась бы и стоявшая за Павлом партия канцлера Н.И. Панина, известного своими пропрусскими настроениями, в которых он и воспитывал своего подопечного. Оказавшись в зоне перекрестного огня, Екатерине вряд ли удалось бы спастись, то есть усидеть на троне.
Предвидя загодя малоприятную «голштинскую перспективу», Екатерина II еще в 1765 году предприняла превентивные меры, начав переговоры с Данией об обмене Голштинии на датские владения в Германии: Ольденбург и Дальменгорст. А поскольку она была посвящена во все тонкости данного вопроса, то уж конечно она прекрасно знала о двухмиллионном долге, висевшем на Голштинии еще с 1720 года. А так как никто — ни сам Петр Федорович, у которого просто не было таких денег, ни Елизавета Петровна, начавшая войну с Пруссией, ни тем более сама Екатерина, став императрицей, — не собирался гасить этот долг, то он все время увеличивался за счет своего процентного роста. В те поры в долг, как частный, так и государственный, давали под самую распространенную тогда ставку — 5 процентов годовых. Не составит труда подсчитать, насколько вырос этот долг за пятьдесят с лишним лет и какое иго берет на себя Павел Петрович, а вместе с ним и Россия, принимая столь убыточное наследство. Формально как раз эта проблема и стала оселком всей «Голштинской истории». Именно под предлогом освобождения любой ценой от такого колоссального долга Екатерина и жертвует Голштинию Дании, которая при этом берет на себя оплату всех долгов «Герцогского Дому... нажитых как до, так и после 1720 г.», что и было зафиксировано в так называемом «Запасном трактате». В последующих его статьях говорится, что в обмен на «великокняжеские части в Голштинии» Дания в свою очередь отдает под юрисдикцию России два графства — Ольденбургское и Дальменгортское, также освобождая их от всех долгов. Для сохранения эквивалентного статуса оба графства здесь же отдельной статьей («Артикулом») «возвышались в герцогство». Таким образом, с помощью этого трактата Россия в лице Павла Петровича навсегда освобождается от долгового бремени, за что и следует ему быть благодарным «всеавгустейшей Государыне Матери своей». Ольденбург был выбран не случайно, так как на его территории находилось принадлежащее семейству Екатерины Иеверское имение. Разумеется, вопрос об иеверском наследстве был здесь не определяющим, но и не столь уж малозначащим, довольно существенно корректируя направление главного удара — политическое ослабление позиций Павла.
Были в трактате и другие артикулы, о чем мы скажем ниже, сепаратные и даже секретные статьи, решавшие вопросы торговли и т.д. Была и велеречивая преамбула, объясняющая «побудительные причины к заключению трактата». Ну, разумеется, главная из них — не голштинские дела, хотя именно они фигурируют в самом титуле договора, а исключительно стремление сохранить «тишину и спокойство во всех северных областях», которые постоянно нарушаются Швецией и Францией. В преамбуле этот вопрос представлен необычайно обстоятельно, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что же является «главным предметом натурального союза».
В исторической науке сам факт заключения данного договора оценивается не очень высоко, так как Россия от него-де мало что выиграла, а территориально даже и проиграла. Но надо полагать, что Екатерина II была не настолько глупа, чтобы, инициируя данный трактат, работа над которым шла целых два года, заложила бы в него заведомый проигрыш. И следовательно, конечную цель в трактате надо искать в других сферах.
В отличие от наших предшественников, изучавших сей документ в дипломатическом ракурсе, мы попробуем посмотреть на него с иной, так сказать, династической точки зрения.
Даже при первом знакомстве с текстом трактата сразу же бросается в глаза, что титул Павла Петровича, к тому же полный, называется очень часто. Но само имя цесаревича — великого князя, наследника, Его Императорского Высочества — не упомянуто ни разу. В отличие от «датского принца Фридриха», от которого требуется лишь формальное согласие на действие, которое целиком и полностью зависит от великого князя.
Если учесть, что в международных договорах каждая из сторон преследует свою собственную выгоду и уже поэтому каждое слово в тексте предельно выверено, то случайность в пропуске имени носителя титула великого князя и наследника должна быть полностью исключена. И следовательно, сделано это сознательно. Возможно, под предлогом: всем и так хорошо известно, как зовут единственного сына Екатерины II и наследника российского престола. Но, обезличив титул, государыня тем самым дает нам повод для мысли: носители титула приходят и уходят, а титул остается. И подозрения начинают нарастать как снежный ком. А что, если сей трактат был заключен не только и даже не столько ради погашения долга? А что, если долг — всего лишь отвлекающий маневр, прикрытие, за которым решаются совсем иные задачи? Возникшее сомнение находит невольную подпитку в преамбуле трактата, где за дипломатической декоративностью «побудительных причин» возникает очень четкий статус будущего владельца новоприобретенных герцогств. Статус, в обрисовке которого чувствуется твердая, направляющая рука дальновидного политика. Статус, который при этом мало вяжется с личностью самого Павла.
Поскольку в 60-е годы Екатерина еще не была столь сильна, чтоб действовать напрямую, она пока соглашается на признание «особы Российского Цесаревича и престола наследника... навсегда ваззалом Германской империи и Императора», но тут же выторговывает ему право «при каждом случае, по спорным германским делам, или же по одной Голштинии»... быть вовлекаемым «во многие хлопоты», то есть участвовать в решении внутринемецких дел и даже влиять на них, чему и «подвергает Его Императорское Высочество подобное ваззальство», а «отдаленность места» не имеет значения. Иными словами, данное право сохраняется за ним независимо от места его пребывания: Пруссия или Россия.
Разумеется, Его Императорское Высочество берет на себя заботу о «прочном пристроении» и «щедрейшем попечении... младшей линии Готторпского дома». Но за это он остается «на всегда Главою Готторпского Дома», который все же не должен «отягощать» Российскую империю, но при всем том обеспечивать ей «на Имперских собраниях Голос... надежный», то есть везде и во всем искать выгоду для России. Выгоду, на которую и нацелены права и обязанности русского владетельного герцога. Ею пронизаны все положения его политического статуса, завязанного, как видим, только и исключительно на интересах российских. Но тут-то и возникает явное несоответствие характера поставленных задач с образом самого Павла Петровича, который как раз был расположен ко всему прусскому. Поэтому совершенно очевидно, что этот державный форпост на далеком Западе страны можно передать только в надежные руки — соратника и единомышленника, то есть своего человека, с отменной личной преданностью матушке-императрице. Но тогда невольно напрашивается мысль о том, что, начав переговоры с Данией, Екатерина II уже на стадии ратификации «Запасного трактата», а то и раньше исключала участие Павла в дальнейшем осуществлении достигнутых договоренностей. Но как же это возможно, если предметом двусторонних переговоров являлось не что-нибудь, а отцовское наследство Павла?
А что, если, начав «голштинскую историю», государыня попыталась разыграть многоходовую партию, где политическое ослабление великого князя Павла Петровича — далеко не главный, а всего лишь промежуточный этап? И даже более того, всего лишь средство для достижения цели? А что, если сама конечная цель, тщательно оберегаемая, определялась какими-то другими, далеко идущими замыслами? Каковы же эти замыслы, если борьба за власть — лишь условие их реализации? И кто в центре этих замыслов: Павел, Екатерина или еще кто-то?
Похоже, императрица не случайно деперсонифицирует титул нового владетельного герцога. Все дело в том, что когда этот трактат подписывался, в России еще не было закона о престолонаследии. Он появится много позже, уже в царствование Павла I. А пока этот важный для династии и государства вопрос оставался открытым. Этим и хотела воспользоваться Екатерина II в надежде издать со временем соответствующий закон, положив в его основу идею Петра I «о том, что царствующему государю принадлежит право выбрать себе в наследники кого ему заблагорассудится». Тем более что многие деятели первых лет екатерининского царствования, начинавшие свою государственную службу еще во время правления Петра Великого, «сами присягали на соблюдение этой “правды воли Монаршей”». Как известно, потребность в этом монаршем волеизъявлении возникла у Петра в силу конкретных драматических обстоятельств в его семейной жизни. Именно в этой — «наследной» части интересы Петра и Екатерины совпали, поскольку точно так же, как и сын Петра I, теперь уже ее сын Павел не разделял тех основ, на которых его августейшая мать осуществляла государственное строительство. Таким образом, прецедент, созданный великим предшественником императрицы, полностью развязывал ей руки.
Хорошо известно, что Екатерина с самого начала вынашивала мысль о смене наследника, который в ее сознании все больше связывался с образом еще не родившегося внука. Сама идея возможности передачи власти внуку, минуя отца, также не принадлежит Екатерине. Ее подлинным автором является сама Елизавета Петровна, недовольная своим племянником и потому «незадолго до смерти думавшая отстранить его от престола в пользу сына его Павла Петровича». И следовательно, Екатерина II, пытаясь решать по-своему вопрос о престолонаследии, побуждаемая собственными, сугубо личными интересами, при этом ничего нового, от себя, не привносила, опираясь исключительно на национальные, исторические прецеденты. Она мечтала воспитать еще не родившегося внука как подлинного воспреемника власти, в умонастроениях и принципах, близких ей, и для которого авторитет бабушки будет абсолютным и непререкаемым. Вот тут-то, казалось бы, все и сошлось. Ан нет! По мере продвижения по тексту трактата ясности в интересующих нас вопросах не только не прибавляется, но даже наоборот, ее становится все меньше. Наконец вовсе заходишь в тупик, когда наталкиваешься на «Артикул ХХVII», в котором записано следующее: «О соглашении Датского принца Фридриха на установленную размену, и об уступке графства Ольденбургского и Далменгортского свойственнику Его Императорского Высочества».
Оказывается, Его Императорское Высочество мало того, что должен согласиться на эквивалентный обмен своей Голштинии, он еще вдобавок тут же, не успев заполучить новоприобретенные земли, должен уступить их какому-то свойственнику. А с чем же тогда сам он остается? Лишь с номинальным титулом герцога? И на кого же в таком случае рассчитаны все выверенные права и обязанности реального владетельного герцога, изложенные в преамбуле договора? Неужели на свойственника? А как же Павел? А он, похоже, вообще выводится из игры, что и должно было означать его фактическое поражение. И все это называется дипломатическим просчетом Екатерины II? скорее такой расклад напоминает заранее спланированный и юридически просчитанный исход дела.
Вообще, свойство — это одна из форм родственных связей, а свойственники — это родственники одного из супругов: или жены родных братьев, или мужья родных сестер. Но в тексте договора фигурирует мужская линия родства — мужья родных сестер.
По понятным соображениям имя свойственника в тексте документа также не названо. Ведь на момент подписания трактата, в 1767 году, Павлу всего 13 лет и говорить о расширении круга его родственных связей преждевременно. Логика железная!
Примечательно, что в преамбуле мысль об «уступке» также присутствует, но чуть более развернутой, как «свойственнику младшей линии» Готторпского дома. Но в самом артикуле эта самая младшая линия отсутствует. Что это: описка, случайность? Как мы знаем, в таких документах ничего подобного не бывает. Значит, сделано это с умыслом, дабы в дальнейшем, видимо, обеспечить свободу для какого-то маневра. Преамбула в трактате изложена как свод «побудительных причин» к действию. Само же действие заключено в статьях, определяющих и регламентирующих его.
Екатерина II, будучи уже к тому времени автором целого ряда законов и даже капитального «Наказа», пройдя школу Монтескье и Бекария, была, можно сказать, асом в вопросах юриспруденции. И она знала, что делала, когда в артикуле освобождала «вчистую» «свойственника Его Императорского Высочества» от груза «младшей линии».
При этом нет никаких сведений о том, чтобы муж одной из сестер сначала Наталии Алексеевны — первой жены Павла, а затем Марии Федоровны фигурировали в качестве свойственника, которому бы Павел Петрович в эпоху царствования своей матери официально уступал, согласно договору, Ольденбургское и Дальменгорстское герцогства. И тогда возникшее у нас подозрение еще более укрепляется мыслью, что сей трактат действительно нацелен не на Павла Петровича, а на кого-то другого. А от великого князя, по его совершеннолетии, требовалась всего лишь одна роспись, после чего договор и вступит в силу.
Но кто же этот другой, ради которого, похоже, все и затевалось? Внук? Но ведь даже если он и будет официально объявлен престолонаследником, то в соответствии с «Артикулом ХХVII» все равно должен «уступить» оба герцогства своему свойственнику. Поскольку императрица, как известно, никогда не расставалась с мыслью короновать внука в обход его отца, то, следовательно, уже тогда, в 1767 году, она намеревалась со временем породнить еще не родившегося внука с тем, кому должны перейти Ольденбург и Дальменгорст. Иными словами, сделать их свойственниками, то есть женить на родных сестрах, что позволит этому инкогнито одновременно стать членом императорской семьи и получить титул герцога, то есть принца, и тем самым стать вровень с великими князьями. Это означает, что в будущем дочери новоявленного и, в отличие от Павла, владетельного герцога могут точно так же, как и все немецкие принцессы, «баллотироваться» в невесты отпрысков королевских домов Европы, в том числе и российских императоров. В то же время сыновья герцога могут брать в жены королевских, а также царских дочерей. Иными словами, реализация статьи ХХVII «Запасного трактата» раскрывала перед кем-то необычайно широкие горизонты, когда, равный по своему положению членам императорской фамилии, он остается при этом самостоятельным и независимым от них. Последнее невольно рождает желание идентифицировать этого инкогнито с бастардом Екатерины II, которая, возможно, пыталась таким образом устранить «историческую несправедливость» по отношению к своему незаконнорожденному сыну.
Если мы правы в своих догадках, то именно в «Запасном трактате» 1767 года оказалась закручена пружина всей династической политики Екатерины II, которая ради этого вполне могла пожертвовать некоторыми территориальными потерями. Слишком велика и судьбоносна была конечная цель — и для нее, и для России.
Сложная, полная юридической казуистики двухлетняя работа над трактатом была закончена как раз весной 1767 года. И тогда же — 22 апреля, как подарок самой себе на свой день рождения, он был «апробован и ратифицирован».
В то же самое время приближалась к завершению и другая, не менее значимая работа над «Наказом», документом, который всей своей направленностью должен был заложить правовой фундамент под государственное строительство, начатое Екатериной II.
Таким образом, вдохновленная удачей на дипломатическом фронте, предвкушая успех своего «Наказа», усталая, но довольная собой, императрица вполне могла позволить себе небольшую передышку и отправиться в плавание по Волге. Да еще взять с собой «левого» сына и, пренебрегая общественным мнением, поселиться с ним открыто в губернаторском доме.
Плавание было недолгим. 21 июня 1767 года все путешественники вернулись в Петербург и разъехались по домам, вернее, по летним дачам. Императрица отправилась к себе в Царское Село, а Шкурины и Алеша к себе — в Елизаветино. Туда-то обычно и наведывалась каждый раз мать для встречи со своим потаенным сыном. С самого начала, может быть, не часто, но раз в месяц уж обязательно, она приезжала к нему то с Орловым, то со своей приятельницей Прасковьей Брюс. Приезжали обычно ближе к сумеркам, чтоб не было так заметно, и не прямо в Елизаветино, а в соседние Кайкуши, где и проходили их встречи.
Так продолжалось до 1770 года, когда по настоянию Григория Орлова Алешу отправили в военную школу в Лейпциге. Эта школа была давно известна в России, и немало русских офицеров начинали обучение именно там.
За пребывание в Лейпциге своего ребенка Екатерина ежегодно выплачивала 2438 рублей 71 копейку. А чтобы эта выплата, отмеченная в «Книге прихода-расходу Кабинетных Ея Величества денег», не выглядела слишком явно, то в нее было включено содержание еще нескольких дворянских детей: двух братьев Олсуфьевых, двух братьев Зиновьевых и трех братьев Шкуриных, одним из которых и числился Алеша. Как младший Шкурин, он и был отправлен в Лейпциг, поскольку своей фамилии у него еще не было.
Содержание на счет императрицы семи мальчиков, обучающихся за границей, не вызывало ни у кого никаких вопросов или сомнений. Записи подобного рода хоть и нечасто, но встречаются в «Книге прихода-расходу Кабинетных Ея Величества денег». Екатерина оплачивала, в частности, пребывание нескольких девочек-сирот в Смольном институте благородных девиц и мальчиков-сирот в Кадетском корпусе. Из «Кабинетных», то есть личных, денег императрицы осуществлялось и пенсионерство молодых художников, получивших вместе с большой золотой медалью при выпуске из Академии художеств право на заграничную поездку, где они проходили мастер-классы у видных европейских мастеров того времени. Таким образом, ежегодные отчисления в Лейпциг естественно и органично вписывались в благотворительную деятельность государыни-императрицы.
Кстати, она и участвовавший в обсуждении данного вопроса Бецкой были против этой лейпцигской затеи. Боялись и за здоровье мальчика, и за то, как еще скажутся на его психике резкие изменения образа жизни. За его психику Екатерина боялась, может быть, больше всего, зная, что мать Орловых сошла с ума. С такой наследственностью рисковать было небезопасно, поскольку по своему психическому статусу Алеша был хоть и тихий, домашний ребенок, но в минуты сильного недовольства он становился необычайно упрямым, обнаруживая свой тяжелый характер и «суровое хладнокровие». Поэтому с ним удавалось справляться только искренне любящим его и к кому он сам был душевно привязан.
Орлов же, не обремененный педагогическими познаниями, не переполненный отцовскими чувствами, смотрел на все гораздо проще: будущее Алексея — военная карьера, что должно, по мнению Орлова, и дисциплинировать мальчика, и выправить его характер, и закалить его волю.
Но у Екатерины и Бецкого была прямо противоположная точка зрения вообще на принципы воспитания, сформированная их совместной продолжительной работой над школьной реформой. Ее конечной целью было создание новой породы людей, что предполагало их просвещение, получение ими обширного системного образования. Кроме того, Екатерина и Бецкой закладывали совершенно иные, отличные от палочной дисциплины, правила и нормы взаимных отношений преподавателей и учащихся. Характерным примером здесь могут служить «Привилегии и Устав» Академии художеств.
В основе «Привилегий...» лежало прежде всего уважительное отношение к детям, воспитание их без принуждения. «Без добровольного с ними договору, — говорилось в документе, — ни в какой работе не приневоливать». Строжайше запрещались и телесные наказания, «дабы юношество не видело ни мало примера суровости». Наконец, «во всем непременно поступать с ними как с вольными и свободными людьми, а в случаях оказывать им всевозможные защищения и вспомоществование во всей нашей Империи». Таким образом, «Привилегии и Устав» исключали насилие.
Предположить нечто подобное в лейпцигской школе с ее военной муштрой и человеческой обезличенностью не приходится. Поэтому Екатерина с Бецким и сопротивлялись. Разгорелся спор, чреватый дальнейшим обострением ее отношений с Орловым, который и без того уже начал сильно тяготиться своим положением при ней, и потому их почти семейная жизнь в последнее время очень часто омрачалась ссорами. В итоге, оказавшись между двух огней, императрица уступила Орлову, хотя мыслями и была на стороне Бецкого.
А вскоре художник К.-Л. Христинек получил заказ: написать для одного очень высокопоставленного лица детский портрет семилетнего мальчика. Законченная в срок, работа была принята благосклонно. Так в 1769 году в личных покоях императрицы появляется еще один портрет Алеши. Портрет, который будет находиться там все время. И даже тогда, когда через четыре года Алеша вернется в Россию.
«Проиграв» своему «Гри-Гри», Екатерина в конце концов восстановила покой в отношениях с ним, но ненадолго.
Все произошло осенью 1772 года. Этот год принес ей как императрице большую внешнеполитическую удачу: продолжительная война с Польшей закончилась ее первым разделом. Россия смогла наконец получить, хоть и не все целиком, некогда отвоеванные у нее земли.
Но в частной жизни государыни этот год был необычайно трудным, чтоб не сказать — кризисным. Она пережила тяжелую личную драму, расставшись в сентябре со своим любимцем Григорием Орловым. Закрывать глаза на его постоянные амурные похождения больше уже было нельзя. Последней каплей стало известие о его новом романе с какой-то горожанкой. Факт сам по себе хоть и малоприятный, но его можно было бы и не заметить. Но когда выяснилось, что в дом новой пассии Орлова стали перекочевывать вещи из Зимнего дворца, притом те, что подарены были графу самой Екатериной, то уязвленным оказалось не только чисто женское самолюбие, но и ее достоинство и авторитет как императрицы. А это уже — за пределами сердечной чувствительности. Там — иные, высшие ценности, и размену они не подлежат, поэтому решение могло быть только одно.
Екатерину связывало с графом не только его непосредственное участие в перевороте 28 июня 1762 года, но и более десяти лет их почти семейной жизни.
О том, что чувство к Григорию Орлову не было легковесным и рана, нанесенная женскому сердцу, еще долго не заживала, видно из слов ее «Чистосердечной исповеди», написанной через полтора года Г.А. Потемкину. «Сей бы век остался, — писала она о Григории Орлове, — естьлиб сам не скучал, я сие узнала в самой день его отъезда на конгресс из села Царского, и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила». Она еще долго будет ее мучить, вплоть до самой смерти Григория Орлова. Забегая вперед, скажу, что, узнав о его кончине в 1783 году, она была настолько потрясена, что «слегла в постель с сильнейшей лихорадкой, бредом, — признавалась она в письме к М.Гримму, — мне должны были пустить кровь».
А тогда, в 1772 году, она своей рукой написала проект о награждении Г.Г. Орлова при увольнении. И, словно откупаясь, выделяет ему из своих собственных, «Кабинетных», денег ежегодное содержание в 150 000 рублей. Полагая, что этого, может быть, недостаточно, — еще 100 000 рублей на покупку дома. Согласно указу, Орлов вправе занять любую ее подмосковную дачу, пользоваться, как прежде, придворными экипажами. Она одарила его 10 000 душ крепостных, которых он мог выбрать по собственному усмотрению в любом из казенных имений. Словно опасаясь, что и этого недостаточно, она осыпает его дарами: парадный серебряный сервиз, другой «для ежедневного употребления», дом у Троицкой пристани — знаменитый Мраморный дворец, построенный ею и подаренный своему любимцу, а также мебель и вещи из его апартаментов в императорском дворце и т.д. Взамен просила только одного — покоя: «Я же в сем иного не ищу, как обоюдное спокойствие, кое я совершенно сохранить намерена».
В довершение всего Г.Г. Орлов в октябре был возведен в княжеское достоинство, получив титул Светлейшего.
Разорвав связь с любимым человеком, оставшись один на один со своим женским горем, Екатерина переключилась на сына. Сосредоточившаяся на конкретных действиях по дальнейшему обустройству его будущего, она тем самым не давала сердечной боли окончательно захлестнуть все ее существо.
Пока она жива, Алеше ничего не грозит. Все, что от нее зависит, она сделает, не останавливаясь ни перед чем. Но что будет с ним потом, когда ее уже не станет? По собственному опыту она знала, какая его могла ждать участь.
Укрепляя свое положение на троне, Екатерина убирала одного конкурента за другим. Сначала Петр III. Затем Иван Антонович. Драматическая судьба Брауншвейгского семейства — родителей, сестер и братьев Иоанна VI — также была на ее совести. Не она сослала их в Холмогоры. Задолго до нее это сделала еще Елизавета Петровна, но Екатерина ужесточила режим их содержания. И только после того, как появились на свет ее внуки, самим своим рождением продолжившие династию Романовых, а значит, узаконившие и ее собственное пребывание на престоле, она могла наконец вздохнуть спокойно. Но оставалось еще одно обстоятельство, омрачавшее жизнь императрицы.
В Италии вдруг объявилась так называемая дочь Елизаветы Петровны — княжна Тараканова, у которой вообще не было никаких прав, даже если она действительно была ее дочерью.
Но Екатерина по себе знала, что отсутствующие права, бывает, завоевывают. И, расправившись в 1775 году с «самозванкой», она впоследствии, в 1785 году, и настоящую дочь Елизаветы — Августу под именем монахини Досифеи заточила в Ивановский монастырь в Москве без права кому-либо разговаривать с ней. По иронии судьбы Елизавета Петровна велела незадолго до своей смерти отремонтировать этот монастырь, привести его в порядок. Как будто предчувствовала, где проведет свои последние двадцать пять лет ее дочь.
Все это были малоприятные, но все же факты биографии самой Екатерины Алексеевны. Справедливости ради заметим: как законодатель, она отрицала, в частности, конфискацию имущества в качестве меры наказания.
Но кто ей поручится, что те, кто придет после нее, не конфискуют все, что она скопила для Алексея, и не расправятся с ним и его потомками? Именно поэтому ей нужны были твердые, несокрушимые гарантии.
Нет, не правы были иностранные министры, славшие донесения своим патронам тогда, осенью 1772 года, о состоянии якобы полной отрешенности императрицы, подавленной своим разрывом с Орловым. На самом же деле именно в это время Екатерина приступила к осуществлению одной из самых сложных политических акций, направленных на защиту и укрепление своей власти. Приближалось девятнадцатилетие великого князя Павла. Вот тот самый момент, к которому заранее, еще начиная с 1765 года, готовилась императрица, работая над российско-датским договором.
Екатерина прекрасно сознавала, на что замахивается. У нее на руках самые крупные козыри, поэтому она смело могла разыгрывать долговую карту.
Если у Павла есть средства, чтоб заплатить многомиллионные долги за свою Голштинию, пусть платит. Если нет, то и говорить не о чем, тем более что и в государстве, изрядно поиздержавшемся на войнах в последние годы, таких денег тоже нет. Ведь только что закончилась Польская война (1768–1772). Второй год продолжается мятеж, учиненный старшиной Бородиным в войске яицких казаков. Запылали первые костры пугачевщины. Ну и наконец самое главное. Начиная с 1768 года Россия уже пятый год находится в состоянии войны с Турцией, и конца-края ей не видно. А тут вынь да положь такие огромные деньги.
В итоге сопротивление Павла все же удалось подавить, и в мае 1773 года в Царском Селе он подписал свое, скажем так, добровольное отречение от наследственной Голштинии в пользу благоприобретенных для России герцогств. Территориально они, возможно, и уступали Голштинии, но зато были свободны от всех долгов. Если это не прямая выгода и для отечества, и для престолонаследника, то что это? Хотя бы уже поэтому оценивать негативно данный документ было бы не совсем справедливо.
Итак, Екатерина выиграла дело, основательно ослабив политические позиции своего конкурента и обеспечив себе оперативный простор для продвижения к намеченной цели, контуры которой стали вырисовываться не сразу, а только через двадцать лет.
 
Глава III
Потаенный сын императрицы
Одновременно с «голштинской историей» Екатерина вплотную занялась обустройством Алеши, который в это время еще находился в Лейпцигской военной школе, где он пробудет до осени 1774 года.
Императрица, никогда не разменивавшаяся на мелочи, взялась за дело с присущим ей размахом, закладывая капитальный фундамент под здание материального благосостояния своего бастарда.
По Высочайшему указу при Воспитательном доме, где главным директором был, как мы уже знаем, Бецкой, 20 ноября 1772 года создается кредитно-ссудное отделение, состоящее из сохранной, ссудной и вдовьей казны. Но лично Екатерину больше всего интересовала лишь одна форма вклада — та, что и легла в основу разработанного по ее инициативе и под ее контролем Положения о «сохранной казне». Она учреждалась «для предохранения всем лицам своих капиталов, на которые, при внесении их в сохранную казну, уплачивались вкладчикам проценты в установленном размере (обычно 5 процентов годовых. — М.П.). Сохранная казна выдавала также ссуды под залог недвижимых имений».
В самом начале 1773 года, когда «голштинская история» набирала обороты, из-под пера императрицы выходит распоряжение, согласно которому ее полковничье жалованье должно переводить, минуя все дворцовые канцелярии, прямо Бецкому, в Воспитательный дом, где они и оседали на специальном счету той самой «сохранной казны». Открытие этого счета освобождало от необходимости все производимые впоследствии траты на Алексея заносить в «Окладную книгу приходо-расходу Кабинетных Ея Величества денег». И следовательно, позволяло избежать огласки не только самого факта осуществляемых ею расходов, но и их масштабы.
Как известно, царствование Екатерины Великой отмечено грандиозным строительством. Достаточно сказать, что при ней территория Петербурга увеличилась в несколько раз. Для себя лично императрица также строила немало: Зимний дворец был приращен лоджией Рафаэля, зданиями придворного театра, Эрмитажем. Постоянно она занималась благоустройством своей любимой загородной резиденции Царское Село. Наконец, вновь приобретенные ею имения — Лодэ в Прибалтике, подмосковная Черная грязь, переименованная в Царицыно (расположенное, заметьте, по Калужской дороге, что напрямую связывала с тульским имением), а позже Пелла под Петербургом и т.п. — требовали соответствующих капиталовложений. Мало кто знает, что, между прочим, на личные деньги Ее Величества одевались камнем набережные Невы, строились Исаакиевская церковь, хирургическая школа, больница, не говоря уже о государственных учреждениях, прокладывались каналы, мостились городские улицы, устанавливались для их большего освещения дополнительные фонари и т.д. Даже мусор и нечистоты в 1-й Адмиралтейской части убирали и свозили за ее счет.
Поэтому ничего особенного, а тем более подозрительного не могло быть в том, что в 1773 году она распорядилась через князя Гагарина начать строительство сразу двух дворцов: в Бобриках — большой, парадный — и в Богородицке — поменьше и поскромнее. Их готовые проекты, разработанные молодым, но уже заявившим о себе архитектором И.Старовым, известным впоследствии автором Таврического дворца, уже лежали на ее столе. Не исключено, что решение начать строительство, растянувшееся на десять с небольшим лет, и породило саму идею «сохранной казны», держателем которой стал все тот же Бецкой.
Созданием закрытой от посторонних глаз «казны» преследовалась и еще одна цель. Исключалась возможность возникновения разного рода пересудов и подозрений со стороны двора, а главное — Павла, который к тому времени уже знал, что у него есть сводный брат. Точнее, что «у императрицы есть ребенок». Поэтому подозрительность и недоверие грозили в этом случае обрасти вдобавок еще и ревностью. Обстоятельство, которым не преминул бы воспользоваться граф Н.И. Панин, и без того усиленно вбивавший клин между матерью и сыном, дабы исполнить свою мечту о возведении на престол своего воспитанника Павла Петровича, став при этом его правой рукой и фактическим соправителем России.
Нельзя было рисковать. Тем более сейчас, когда, расставшись с Орловым, она осталась совсем одна, без поддержки, поисками которой, кстати, начала усиленно заниматься. Но звезда Потемкина взойдет только через год, а с ней, как известно, придет и та мощная сила, опираясь на которую императрица продолжит свое восхождение к славе.
Итак, кто мог стать подлинным, надежным гарантом Алексея на то время, когда она сама уже будет по ту сторону добра и зла? Учитывая, что в этом мире у него, кроме нее, никого, ответ для Екатерины мог быть однозначным: только Государь. И не просто Государь, а ее воспитанник, сознание, взгляды и принципы которого были бы сформированы исключительно ею и под ее контролем. Иными словами, тот, кого она сама изберет. Такое право самоличного выбора себе наследника у Екатерины, как мы знаем, было, и именно оно и легло в основу ее нового законопроекта. Приняв от кумира русского общества Петра I, как эстафету, право «воли Монаршей», Екатерина приступила к разработке «Проекта о престолонаследии», где, не отступая от общих правил, собственноручно записала: «...после смерти моей сын мой наследует». Правда, имя почему-то опять не назвала и даже про титул, обязательный в подобных случаях, тоже «забыла». Видимо, все по той же причине, что и в «Запасном трактате». Но есть в этом проекте статья 4, в которой, в частности, говорится: «По сыне моему, если старшему сыну его 21 год миновало, то сей старший сын наследует. Ежели он менее двадцати лет с годом, то короновать мать его и она да царствует во всю жизнь ее, ибо слабость малолетия самодержца Империи бы была опасна».
Похоже, что проект этот писала еще на заре своего царствования. Отсюда эта мысль об утверждении пожизненного регентства матери малолетнего сына. Но, несмотря на крайнюю необходимость законодательного оправдания не только своего воцарения, но и своей абсолютной власти, указ сей все же не опубликовала, справедливо опасаясь его откровенной нарочитостью вызвать недовольство оппозиции во главе с канцлером Паниным, только и ждущей истечения срока ее регентства. Поэтому предпочла занять выжидательную позицию в надежде повернуть со временем ситуацию таким образом, когда можно будет открыто, ничем не смущаясь, прописать в указе о престолонаследии другое имя. Жизнь ведь не стоит на месте. Дети в конце концов вырастают и заводят собственные семьи, одаривая своих постаревших родителей внуками. В сентябре 1773 года Павлу исполнится 19 лет — тот самый возраст, в котором уже можно создавать свою семью.
Теперь, после конфирмации «Запасного трактата», она уже спокойно ждала его совершеннолетия, держа за пазухой «голштинский камень». И когда пришло время, недрогнувшей рукой бросила его в сына. Сломав его сопротивление, она уже могла смело диктовать ему свою волю. Психологически подавленный, Павел Петрович был теперь согласен на все, в том числе и на женитьбу, и на ту невесту, которую выбрала ему мать,— принцессу Гессен-Дармштадтскую. В сентябре 1773 года свадьбой с Вильгельминой-Луизой, принявшей в крещении имя Наталии Алексеевны, и было заодно отмечено 19-летие великого князя, навсегда расставшегося со своим голштинским наследством, в борьбе за которое и оппозиция потерпела поражение.
А вскоре, в самом начале октября, когда только-только отшумел свадебный пир, в Россию приехал Дени Дидро в качестве официального гостя императрицы, «составляющей, — по его словам, — удивление Европы и радость нации». Французский философ, энциклопедист, он наравне с Вольтером и Жан-Жаком Руссо принадлежал к тем, кого называли властителями умов. И не только у себя на родине, но и во всей Европе. Влияние просветительской философии испытали на себе, как известно, многие королевские дома. И заигрывавшая с либеральными идеями Просвещения Екатерина, называвшая себя «императрицей с республиканской душой», — не исключение. Ей нравились рассуждения о просвещенной монархии, руководствовавшейся, кроме всего прочего, приоритетом разума, соображениями долга и т.д. Все это идеологически поддерживало и оправдывало ее мысли о необходимости рационального подхода к такому важному для нее самой и для страны в целом вопросу, как престолонаследие.
Своим видением данной проблемы Екатерина и поделилась с Д.Дидро. Свою личную заинтересованность она, разумеется, не афишировала. Между тем Дидро пришлась по вкусу екатерининская идея о выборе наследника. Но только он попытался развернуть ее совсем в другую сторону. «Я не далеко, пожалуй, от мысли вашего величества сделать корону выборной между детьми монарха, — ответил Дидро своей царственной собеседнице, — но с тем условием, чтобы выбор не был производим отцом. Мне кажется, что народ, выбирающий через своих представителей, скорее не ошибется, чем отец». Но выборное право народа не вписывалось в политическую доктрину Екатерины, озабоченной исключительно абсолютизацией монаршей власти. Но нам в данном случае важно подчеркнуть другое. Беседа с Дидро — -еще одно свидетельство того, что свою «законодательную инициативу» Екатерина вынашивала давно.
Ей был нужен наследник, способный прежде всего продвинуть начатое ею строительство государства. Павел на эту роль, естественно, не годится. Он уже не скрывает своего несогласия с теми основами, на которых она осуществляла и само строительство, и внутреннюю и внешнюю политику России. Поэтому воспреемником всего содеянного ею должен стать только тот, кто уже с самого первого дня своего рождения окажется в ее руках. Конечно, ей нужен внук. Воспитанный ею, взлелеянный ее любовью, он сам ответит ей сердечной привязанностью. На этот фундамент, как самый прочный, будет опираться и непререкаемый бабушкин авторитет. Все это должно способствовать в конечном счете тому, что внук вырастет не только любящим ее, но и послушным ей, воспитанным в рамках единых убеждений. Именно такому наследнику можно будет спокойно передать престол, да еще при жизни.
А пока Екатерина просчитывает возможные сроки рождения внука. Если даст Бог, то уже в 1774 году можно ждать прибавления семейства Великого князя. Если повезет и первым родится мальчик, то свое совершеннолетие он справит в 1792 году. Именно этой даты Екатерина почему-то станет твердо придерживаться, выстраивая под нее и жизнь еще не родившегося внука, а главное — всю дальнейшую судьбу Алексея. А до тех пор тому предстояло ждать, когда «о нем будет объявлено особо». Правда, в 1792 году Алексею будет уже 30. Обладая большим жизненным опытом, прекрасно разбираясь в людях, Екатерина не могла не сознавать, что далее держать Алексея в узде будет уже слишком сложно. Не потому ли и выстраивала хронологию событий, стремясь уложиться в те сроки, когда ее бастард еще будет послушен материнской воле? А это означало для Алексея, что всю свою молодость, то есть самые лучшие, плодотворные годы жизни, он будет связан по рукам и ногам августейшей матерью, в ожидании своего часа. Но ведь и она в свое время тоже ждала, и немало. Целых 18 лет, полных душевных страданий, одиночества, недоверия и подозрений, терпя притеснения царствующей тетки, немедленно убиравшей из окружения великой княгини каждого, кто проявлял к ней хоть малейшее расположение. Другая бы на ее месте давно бы уж повесилась, как заметила Екатерина спустя много лет, вспоминая о том трудном и тягостном времени.
В отличие от нее, Алексею не придется жить в столь тяжелой атмосфере ежедневного, ежеминутного преследования. Ему эта напасть не грозит.
Итак, решив удачно, как ей казалось, свои фамильные и околосемейные вопросы, Екатерина приготовилась ждать внука. Но здесь вышла неожиданная осечка, к которой императрица не была готова. Прошел уже и 1774 год и уже половина 1775 года — и все безрезультатно. Можно себе представить, каких волнений это стоило Екатерине. При том что сама она к тому времени уже успела не только выйти замуж за Потемкина в начале лета 1774 года, но и одарить его в июле 1775 года дочерью.
Но вот наконец-то свершилось! И вдруг неожиданная, трагическая развязка. 15 апреля 1776 года в родах умирает Наталия Алексеевна, а вместе с ней и ребенок. И хотя Екатерина даже в мыслях не собиралась отдавать престол сыну, тем не менее чуть ли не на следующий день после кончины невестки сразу же начала переговоры с семейством герцога Фридриха Евгения Вюртембергского о свадьбе его дочери Софии-Доротеи с Павлом Петровичем. Если Екатерина пошла наперекор общепринятым тогда правилам: соблюдать траур по усопшей в течение года или уж как минимум 6 месяцев, значит, проблема обретения внука носила не только узкосемейный характер. Озабоченность престолонаследием? Но разве не все равно, когда родится этот долгожданный ребенок: годом раньше или годом позже? Тем более что и сама императрица собиралась жить долго. Еще в молодости ей нагадали жизнь до 80 лет. Следовательно, остроту проблеме придавали какие-то особые обстоятельства, регламентированные, судя по всему, все тем же 1792 годом, почему и спешили со второй свадьбой. И уже в сентябре 1776 года, когда и пяти месяцев не прошло после похорон Наталии Алексеевны, молодой вдовец 15 сентября 1776 года обвенчался со своей новой нареченной, перекрещенной в Марию Федоровну.
Срочно предпринятая вторая брачная попытка оказалась более удачной и, что очень важно, надежной. Целых десять внуков принесла ей Мария Федоровна, в разговоре с которой императрица как-то заметила: «Мадам! Вы, право, мастерица детей производить на свет». После стольких треволнений счастье все же улыбнулось ей: первым у Павла 12 декабря 1777 года родился сын — Александр.
Успех задуманного ею в значительной и даже решающей степени зависел от сохранения его в абсолютной тайне. В противном случае — грандиозный провал.
И потому самый надежный здесь способ страховки — молчание, что означало: действовать придется в одиночку.
Поздней осенью 1774 года, когда с Пугачевым в основном было уже покончено, Польша поделена, а в Кучук-Кайнарджи подписан наконец долгожданный мир с Портой и можно было дух перевести, Екатерина велела вернуть Алексея в Россию. В конце ноября он вместе с другими мальчиками, возвратившимися из Лейпцига, был представлен императрице в Зимнем дворце. А вскоре их вновь ожидала разлука.
В первых числах января 1775 года императрица в сопровождении Потемкина и почти всего двора отправлялась в Москву, где лишь только в июле предстояли большие торжества по случаю первой годовщины победоносного окончания первой русско-турецкой войны. Выезд в первопрестольную за полгода до празднеств объясняется тем, что Екатерина была уже беременна. Проезд по весенней распутице негативно мог сказаться на ее состоянии с возможными неприятными последствиями. Поэтому и решила ехать по зимним, накатанным и хорошо утрамбованным дорогам.
А в Москве уже вовсю шла подготовка к празднествам. По проекту архитектора В.Баженова на Ходынском поле было построено нечто вроде огромной живой карты, на которой разыгрывалось театральное действо. Оно представляло собой показ тех славных баталий, что разворачивались во время этой кампании на суше и на море. И первая среди них — знаменитый Чесменский бой, выигранный русской эскадрой под командованием графа Алексея Орлова, брата бывшего фаворита государыни. В благодарность за победу при Чесме он получил право в дальнейшем именоваться Орлов-Чесменский. А в Царском Селе в честь этой победы — первой в царствование Екатерины — была даже выстроена знаменитая Чесменская колонна.
Принимал участие в оформлении праздника и другой знаменитый московский зодчий — Казаков. В собрании Государственного Русского музея сохранились созданные им проекты фейерверков, что расцветили тогда ночное небо Москвы. Для народа были выставлены столы с разными угощениями. На огромных вертелах, как издавна повелось в подобных случаях, жарились быки, а из многочисленных бочек для всех лилось пиво. Праздник тот действительно удался на славу и запомнился надолго. Императрица пробыла в Москве почти целый год и вернулась в Петербург только 25 декабря 1775 года.
Из-за своего тогдашнего отъезда в Москву Екатерина так и не успела поближе узнать Алешу. Но как мать, ее, естественно, волновало, как изменился ее уже 12-летний мальчик, каким он стал за те годы, что они не виделись. Регулярно, дважды в неделю, она обменивалась письмами с Бецким, на попечение которого оставила своего ребенка. Сразу же после возвращения в Россию Алеша даже жил некоторое время в доме Бецкого на Миллионной улице.
Вопросы, которыми она забрасывала Ивана Ивановича, касались буквально всего, что связано с сыном: каково его здоровье, какой у него характер, что он любит, чем интересуется, какие у него наклонности и пристрастия, насколько он образован и т.д. и т.п. На все вопросы Бецкой отвечал всегда правдиво и довольно обстоятельно, с тем чтобы у матери сложилось истинное представление о ребенке. И оно было не в его пользу. Вот выдержки из писем Бецкого. Мальчик, писал он, «слабого телосложения», «при малом движении и очень обильной еде кровь у него скопилась в такой мере, что он почти ежедневно раз десять имеет кровотечение из носу». Мальчик «по характеру кроток, а по своей послушности достоин любви. Он застенчив и боязлив, нечувствительный ни к чему», «рассеянный, почти ничего не говорящий», «охотник спать». Неприглядную картину дополняло сообщение о ветрености Алеши, который и «думает совсем о другом, когда с ним говорят». «Что касается его вкусов, его забав... то ко всему этому у него... полное равнодушие». И тогда она с тревогой спрашивала Бецкого: есть ли у мальчика здравый смысл, то есть нормален ли он? Это не был праздный вопрос, памятуя, что бабушка Алеши, мать Орловых, была душевнобольным человеком. Да и сам Григорий Григорьевич много позже, в 1783 году, сойдет с ума, потрясенный преждевременной кончиной своей горячо любимой жены Екатерины Николаевны, урожденной Зиновьевой. Таким образом, у императрицы были основания для беспокойства. Слова Бецкого о том, что Алеша «обладает довольно красивой наружностью, имеет нечто благородное в себе», могли служить лишь слабым утешением. На прямой вопрос Иван Иванович дал не менее прямой ответ: «...ему не довелось попасть в хорошие руки». Это уже просто укор. А вот чуть помягче: «...хорошее у него от природы, все же худое является следствием воспитания». Ранее «в нем заглушили природную живость», не щадя материнских чувств, продолжал Бецкой, «задушили хорошие побуждения его органов», «чтобы сделать машину обыденного послушания». И вот уже не в бровь, а в глаз: при воспитании подростка на «любопытство ума и чувствительность сердца... не было обращено ни малейшего внимания», он абсолютно невежествен, «его простой образ мыслей возбуждает жалость». Так выговаривал ей Бецкой за то, что тогда, в 1770 году, когда они обсуждали вопрос о лейпцигской военной школе, она пошла на поводу у Орлова. И это после того, как она сама же заложила в основу своей школьной реформы совершенно иную, гораздо более прогрессивную педагогическую идеологию. Уже тогда было известно, что немецкая воспитательная доктрина, а тем более в военных учебных заведениях, стоит на совершенно иных принципах, и Екатерина прекрасно знала об этом. Излагая ей истинное положение дел, Бецкой тем самым не скрывает свой упрек матери, которая могла и должна была предугадать, как немецкая система военного воспитания может отразиться на ребенке, «кротком, застенчивом и боязливом». Глотая горькие пилюли, Екатерина в своих ответных письмах в пререкания не вступает и не оправдывается, а ищет выход. Чтобы как-то растормошить ребенка с явно подавленной психикой, она, поднаторевшая в педагогике, велела срочно начать вывозить его на различные увеселения, детские балы и маскарады, в театр, стараться пробудить в нем все, что «у него от природы».
Постепенно письма Бецкого смягчаются, и становится легче от слов, что Алеша «довольно учтив», что в нем «кроется добрая доля самолюбия», что он имеет «способности». К тому же, как выясняется, он «обладает большой проницательностью, ум его быстро и хорошо схватывает мысли». Кажется, на счет «здравого смысла» можно быть спокойной. А в том, что мальчик «хочет всегда спорить и быть правым, даже в отношении лиц, умудренных летами, опытом и учением», что «он обладает невероятным расположением к критике и насмешке», ничего страшного нет. Ему уже 13 лет, и он вступил в переходный возраст. Еще со времен работы над школьной реформой Екатерина собирала специальную педагогическую литературу, в том числе и труды Локка, которые впоследствии пригодились ей также — когда пришла пора писать «Инструкцию по воспитанию великих князей Александра и Константина Павловичей». Поэтому о таких вещах, как переходный возраст со всеми сопутствующими малоприятными обстоятельствами, она не только знала, но и могла судить вполне профессионально как о ситуации преходящей.
Почти одновременно с отъездом двора в Москву Алексей был определен в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. В «Окладной книге кабинетных Ея Величества денег» 30 декабря 1774 года появляется глухая запись о выдаче Бецкому 2500 рублей. Отдельной строкой эта запись отныне будет заноситься ежегодно в одно и то же время, вплоть до 1781 года. А поскольку весной будущего, 1782 года Алексей закончит свою учебу в Кадетском корпусе, то можно предположить, что данная сумма выплачивалась на его содержание. Много это или мало? Судите сами. Например, придворный архитектор Ринальди — возводивший Охотничий домик в Гатчине, подаренный императрицей своему любимцу Орлову, и знаменитый Мраморный дворец для него же — получал ежегодно жалованье 3000 рублей. А придворный капельмейстер Д.Бортнянский— всего-навсего 1000 рублей, да на квартиру и экипаж еще 500. Так что 2500 рублей — сумма в принципе немалая. Для сведения: курица в те поры стоила 27 копеек, поросята — 50 копеек, масло свежее — 7,5 копейки за фунт, заяц — 60 копеек и т.д.
Выстраивая официальную форму своих отношений с сыном, Екатерина тем не менее окружила его своими людьми. Везде, где бы он ни находился, у нее были свои глаза и уши. Директором 2-го Сухопутного шляхетского кадетского корпуса еще с 1765 года был назначен Бецкой. Теперь, переехав от него, Алеша жил в правом флигеле корпуса, в семье внебрачной дочери Ивана Ивановича — Анастасии Ивановны Соколовой, что была любимой камеристкой государыни. Гувернером мальчика вскоре стал зять Бецкого О.М. Де Рибас, впоследствии адмирал. Тот самый, с чьим именем связано основание Одессы и в честь которого названа ее главная улица — Дерибасовская. Офицер армии неаполитанского короля, он поступил на русскую службу, участвуя в операции по захвату самозванки — княжны Таракановой. Отсюда его близкое знакомство с А.Г. Орловым-Чесменским. Именно он и порекомендовал Де Рибаса государыне, занятой в тот момент как раз поисками гувернера для Алеши. Причем для усиления, с одной стороны, личной ответственности за мальчика, а с другой — контроля за ходом его воспитания Де Рибас назначается цензором Кадетского корпуса. Включенный в его штат, Осип Михайлович таким образом становится сам подотчетным директору корпуса, то есть тому же Бецкому, на котором все и замыкалось. Даже пользовавший Алешу лейб-медик Роджерсон, осматривавший его еженедельно, а в случае болезни — дважды в день, был личным врачом императрицы. Таким образом, каждый шаг, каждое слово и буквально каждый чих мальчика становились тут же известны матери.
Она не случайно поместила его во 2-й Сухопутный кадетский корпус, размещавшийся до 1917 года в бывшем Меншиковском дворце. Это привилегированное учебное заведение для дворянских сыновей было основано в 1732 году. Его же в свое время окончил и Григорий Орлов. Но дело было не только и даже не столько в этом.
Еще в 1759 году Елизавета Петровна назначила наследника Петра Федоровича главным директором этого корпуса, что уже придавало данному учебному заведению совершенно отличный от других статус, определяемый, с одной стороны, особым императорским вниманием, покровительством, а с другой — контролем. Екатерина, выступив прямым воспреемником и продолжателем однажды заведенного порядка, 7 февраля 1765 года «принять соизволила под собственное свое распоряжение Шляхетский кадетский корпус, который по том учрежден на таком основании, что обучение благородного в нем Юношества сопряжено стало с добрым воспитанием, так как предписано правилами, в особливом Уставе изображенными». И поэтому не удивительно, что именно сюда и определили бастарда императрицы. Под личный надзор. Но и не только поэтому. Приняв корпус под свое крыло, Екатерина и Бецкой тогда же разработали программу обучения в Кадетском корпусе, где наряду с обязательными военными дисциплинами стал преподаваться, впервые в России, расширенный круг общеобразовательных предметов. Причем с явным гуманитарным уклоном, что, в свою очередь, свидетельствует о стремлении реформаторов повысить и образовательный, и, что не менее существенно, культурный уровень будущих офицеров. Эта программа военного учебного заведения, равно как и программы для Академии художеств, Смольного института, а также других учебных заведений общего профиля, стала существенной составной школьной реформы, над которой в 60-е годы они работали вместе — Бецкой и Екатерина. Именно тогда у нас впервые появилась трехступенчатая система обучения. Термины «низшее», «среднее», «высокое» (высшее) образование пришли к нам из Франции, но введены в оборот самой императрицей. Для каждой ступени разрабатывался ею свой перечень обязательных предметов, начиная от «чтения, письма, закона божьего, нравоучения, российского языка» и кончая «архитектурой, учением естества и естественной историей», иностранными языками, включая латинский и греческий, а также «землей, домоводством» и т.д. Реформа, предусматривающая постепенное, от ступени к ступени расширение сферы познания, преследовала главную цель. Впервые она была сформулирована Бецким в его докладе на Высочайшее имя от 22 марта 1763 года о воспитании, так сказать, новой породы людей. Иными словами, людей образованных, то есть просвещенных, воспитанных в духе времени и уже поэтому опирающихся больше на знания, то есть на разум, что в свою очередь вело к принижению значения религии. Последнее было особо отмечено Дидро в его беседах с императрицей. «Я с удовольствием узнал, — заметил он, касаясь учебной программы в Кадетском корпусе, — что у лютеранского пастора и православного священника в корпусе будет только по одному уроку в неделю... Ваши дети счастливее наших». Своей откровенно просветительской идеологией школьная реформа получила признание за рубежом, и прежде всего у французских философов, и тем самым стяжала первую славу Екатерине, обеспечив ей высокий авторитет в Европе.
Реформа предусматривала создание земских, городских и сельских школ, сеть которых к концу 1790-х годов увеличилась по сравнению с начальной стадией их возникновения в несколько раз. Она заложила основы всей последующей системы образования в России, обусловив уже в XIX веке рост университетов, рождение лицеев, гимназий, училищ разного профиля и т.д.
В «Рассказах бабушки Благово», представляющих собой воспоминания графини Яньковой, почти ровесницы А.Г. Бобринского, мы читаем: «Императрица Екатерина весьма заботилась о его (Бобринском. — М.П.) хорошем воспитании, и потому, говорят, малолетний корпус был тогда в самом цветущем положении». Подтверждений такому «положению» немало. Но мы приведем всего лишь один любопытный факт из воспоминаний вице-адмирала П.В. Чичагова. «Воспитание в нем, — пишет П.В. Чичагов, — было столь же тщательное и совершенное, насколько оно возможно в какой бы то ни было стране. Там обучали многим языкам, всем наукам, образующим ум, там занимались упражнениями, поддерживающими здоровье и телесную силу: верховой ездой и гимнастикой; домашние спектакли были допущены в виде развлечения и забавы». Однажды фельдмаршал П.А. Румянцев, рассказывает Чичагов, попросил императрицу прислать ему нескольких офицеров для укомплектования своей армии. И она направила к нему двенадцать выпускников 2-го Сухопутного кадетского корпуса. Румянцев, поговорив персонально с каждым из них, «остался ими так доволен, что в письме к императрице благодарил ее за присылку 12... фельдмаршалов, вместо просимых им 12 поручиков». Из сказанного можно сделать вывод: образование Алексей Григорьевич получил по тем временам блестящее.
Но уже в 80-е годы внимание государыни к этому учебному заведению, после того как его покинул Алексей, заметно падает. И тот же Чичагов, говоря о выпускниках более поздних лет, сравнивает их разве что с «капралами и барабанщиками».
К моменту поступления Алексея в корпус «неожиданно» выяснилось, что у него до сих пор нет фамилии. В разное время мать пыталась называть его по-разному: то Сицким, то даже Романовым, «то, вполне возможно, принцем Еверским (по своему Германскому домену)». Но все они отдавали некоторой претенциозностью, способной к тому же осложнить в дальнейшем жизнь им обоим. Поэтому, видимо, и решила остановиться на бобре. Да, на обыкновенном бобре. Для всех, но только не для нее.
При одном лишь упоминании об этом маленьком, пушистом зверьке в памяти, видимо, сразу же вставал тот далекий четверг на пасхальной неделе, когда только что родившегося Алешу, обмыв, завернули в огромную бобровую шубу и сразу же вынесли из дворца. Она тогда и ребенка-то толком не разглядела. Сил не было, да и времени тоже: с минуты на минуту мог прибежать Петр Федорович, уже прослышавший, что на половине жены что-то происходит. Надо было спешить. И при воспоминании о том дне, полном страха, ужаса и боли, перед глазами сразу же вставала та самая бобровая шуба, что мгновенно поглотила новорожденного. Она врезалась в ее память надолго, навсегда. Этот образ бобра, в сущности, стал знаком судьбы Алеши. Екатерина и имение-то стремилась приобрести такое, чтоб в его названии как-то присутствовало слово «бобр». Почему село Бобрики и попало в число земель, купленных ею в Тульской губернии. Бецкой, зная, что имение приобретено для Алеши, и участвуя так или иначе в поисках фамилии «маленького господина» — так шутливо именовался мальчик в их переписке, — даже предлагал назвать его попросту — Бобриков, как производное от «Бобрики». Но скорее всего, такая фамилия показалась слишком проста. И вскоре Алексей обрел наконец свою, теперь уже постоянную фамилию— Бобринский, давшую начало очень разветвленному впоследствии дворянскому роду.
Покровительство императрицы обусловило и особое положение Алексея в корпусе. Педагоги занимались с ним индивидуально, что очень напоминало характер обучения наследника Павла Петровича, а впоследствии и великих князей Александра и Константина. Достаточно сказать, что, например, русскую словесность Алексею преподавал известный русский драматург и прекрасный актер того времени И.Дмитревский. У Алексея был свой выезд. Но замечу: только один ремонт кареты стоил тогда не менее 400 рублей, не говоря уже о фураже для лошадей. Да и сами они стоили недешево. Правда, в конюшне Ее Величества их стояло от 1000 до 1200 и начальствовал там князь Гагарин, давний поверенный императрицы в делах ее тульского имения. Прибавьте сюда еще отдельную плату преподавателям, и выяснится, что выплачиваемых на содержание кадета Бобринского, которому, кроме всего прочего, надо было обязательно иметь парадную форму и повседневный вицмундир, ежегодных 2500 рублей, о чем мы говорили выше, может оказаться даже недостаточным. К тому же мальчик растет, взрослеет, а вместе с ним растут и его потребности, требующие своего удовлетворения. Иными словами, ему нужны карманные деньги: на книги, которые он уже стал собирать, на телескопы, которые начал приобретать, поскольку у него уже прорезался интерес к астрономии, унаследованный от Г.Орлова. В архиве нам даже попалась записка Екатерины, без адреса, с просьбой помочь ей достать телескоп. Но так как и дата на ней также не была проставлена, то нам трудно сказать, кому предназначался телескоп: Орлову, у которого была их целая коллекция, или уже Алексею. Во всяком случае, когда ему исполнилось 16 лет, мать решила, что он уже достаточно взрослый и должен иметь свои деньги. В связи с этим 11 апреля 1778 года, то есть в самый день его рождения, она написала два письма держателю Сохранной казны И.И. Бецкому.
№ 1
«Иван Иванович! По повелениям Нашим отданные князем Сергеем Васильевичем Гагариным и Иваном Перфильевичем Елагиным вам, для отдачи в Воспитательный дом на проценты деньги, как из доходов села Бобрикова с прочими селами и деревнями, так и нашего полковничья окладу четырех полков Гвардии всего по сие число двести десять тысяч триста двадцать семь руб., да и впредь присылаемые от нас таковые же суммы, равно как и сбираемые с тех проценты, прикладывать к тому же капиталу до 11 апреля 1782 г. А после того времени распечатать вам при сем приложенный для отдачи в Сохранную казну за Нашей печатью пакет и учинить исполнение по найденному в нем предписанию. В небытность же вашу, исполнить то Петербургского отделения заседанию.
Екатерина».
№ 2
«Иван Иванович! Приложенный при сем пакет за Нашей печатью вручить по надписи. А по первым Нашим повелениям от сего же числа, со всех получаемых Воспитательным Домом суммах, собранных с приращением с сего числа каждый год, отпускаемые с роспискою одне только проценты Алексею Григорьевичу Бобринскому, который ныне воспитывается в Шляхетном кадетском корпусе до 11 апреля 1792 г. А с того числа и весь оный капитал в его власти состоит. В случае же его до оного срока без потомства смерти, проценты со всего того капитала отпускать вечно в сумму Егорьевским Кавалерам, оставляя на воспитательный дом по одному проценту; а приложенный пакет, не распечатавши, сжечь, в небытность же вашу, все вышеписанное исполнить Петербургскому заседанию.
Екатерина».
Таким образом, этими письмами Екатерина, с одной стороны, фиксирует капитал, который она начала собирать для Алексея с последующим «приращением», а с другой — предоставляет сыну возможность жить на проценты с этого капитала, годовой доход с которого составлял чуть больше 10 000 рублей. А поскольку капитал прирастал ежегодно, то прямо пропорционально ему увеличивалась и сумма, выделяемая юноше на карманные расходы. Но и это еще не все.
В том же 1778 году, решив, что 16-летнему Алексею уже тесно в старой квартире, императрица распорядилась построить в правом крыле корпуса жилой дом. На эти цели выделила «Именным указом» от 8.V.78 г. 40 000 рублей. Через полтора года строительство было уже завершено. И 14.XI.79 года Алексей вместе с семьей своего гувернера переехал на новую квартиру. К тому времени мать прислала еще 2000 рублей «на мебели», а отец прислал... человека «просить, чтобы ему приехать посмотреть квартиру». А через месяц, перед самым рождеством, Алексей получил записку, написанную кем-то, да еще измененным почерком, по-французски. «Некто неизвестный, — говорилось в ней, — слышал, что господин Бобринский устраивает пир, и посылает ему немного денег». И посланная сумма, и инкогнито автора записки были вскоре раскрыты сообщением Де Рибаса о том, что «Ее Величество изволила мне подарить 1000 рублей», запишет в своем дневнике Бобринский 20.XII.79 года. Правда, Алексею, заявил тогда же Де Рибас, «придется получить из этих денег только 800 рублей». Остальные 200 рублей, видимо, остались на руках гувернера. Да и в дальнейшем его попечители вечно будут недодавать положенные ему деньги. Одни — в воспитательных целях, другие, наверное, «по забывчивости», скажем так.
В 1779 году Бобринский начал вести дневник. Здесь он не оригинален, а скорее, наоборот, следует установившейся моде на этот эпистолярный жанр. Каких-то откровений, идей, впечатлений, наконец, размышлений о самом себе — кто он и откуда? — мы здесь не найдем, равно как и не узнаем, о чем говорили мать и сын во время своих порой многочасовых бесед. Но даже и тот, может быть, не очень обстоятельный фактологический материал, что содержится в дневнике, дает нам какое-то представление об образе жизни Алексея, его положении. И хотя юный кадет не очень-то кичится своим положением в корпусе, тем не менее не забывает записать в дневнике, что генерал-директор корпуса господин Пурпура «сделал мне честь пригласить к себе на вечер». При этом никакой дополнительной информации Алексей не дает. Трудно сказать, как складывались его отношения с окружающими, учитывая его трудный характер и внешнее сиротство. Но при этом известно, что Алексей был очень привязан к одному из своих преподавателей — немцу Лёхнеру, который очень любил и жалел своего ученика. При всем том Алексей вел достаточно уединенный образ жизни. о своих друзьях, однокашниках не пишет вообще ничего. Да и были ли у него друзья?
Из дневниковых записей мы узнаем, что Алексей довольно часто бывает у Бецкого — чуть ли не каждое воскресенье обедает у него. Причем его соседями за столом оказываются весьма почтенные люди: адмирал и сибирский губернатор Мятлев, князь, генерал-фельдмаршал Репнин, тайный советник и камергер Талызин, действительный тайный советник и сенатор Шувалов. Не раз встречал он здесь А.А. Безбородко, сменившего через несколько лет Панина на посту канцлера, графа Румянцева, только что назначенного иностранным министром (послом) к немецким курфюрстам. Здесь же, в гостиной своего покровителя, познакомился Алексей и с П.В. Завадовским, недавним фаворитом императрицы, с которым впоследствии судьба сведет его, и надолго. Порой после обеда Бецкой и Алексей ехали в Зимний дворец, где их уже ждала государыня. Нередко эти встречи проходили в Эрмитаже, где собирался интимный кружок особо приближенных императрице. Эти встречи, обязательно отмеченные в дневнике, сопровождаются всегда словами: «Я имел честь видеть Ее Величество». К сожалению, даже дневнику, как мы уже отмечали, он не доверял того, о чем разговаривали они с императрицей, ограничиваясь лишь фиксацией самого разговора. «Был я у Ее Величества и оставался там довольно долго; мы говорили о многих предметах, между прочим обо мне и о многих других лицах».
Мать явно отслеживала жизнь сына в Кадетском корпусе и его времяпрепровождение. И не только отслеживала, но и направляла. Вряд ли встречи в доме Бецкого проходили без ее санкции. Во всяком случае, когда несколько кадетов, в том числе и Алексей, ходили «в новый год с поздравлениями к большим господам», а это, между прочим, генерал-прокурор князь Вяземский, фельдмаршал князь Голицын, тогдашний фаворит Ланской, наконец, сам Потемкин, то «государыня сердилась на Бецкого» за это. Возможно, увидела в том нечто унижающее достоинство ее сына. Не нравились ей и приглашения Алексея в разные дома. «Государыня решительно не желает, чтоб я принимал эти приглашения». Иными словами, Екатерина не имела ничего против введения Алексея в великосветский круг, но не позволяла ему ни с кем сходиться близко. Она слишком долго жила при дворе и хорошо знала, как различные партии могут использовать Алексея в своих политических целях.
Во время посещения Кадетского корпуса бельгийским принцем Де Линем, официальным гостем императрицы, в честь него был дан торжественный обед. На нем присутствовал едва ли не единственный от учащихся А.Бобринский. Сомнительно его включение в список приглашенных на обед без предварительного согласования с государыней, поскольку представить его как отличника учебы, заслужившего такой почет, можно было лишь с большой натяжкой. Именно в это время князь Орлов жаловался Екатерине, что Алексей «ничего не учится». Об этой жалобе Алексей пишет в своем дневнике, но тут же отмечает, что «г.Бецкой очень на то сердился». Разумеется, августейшей покровительнице Алексея пришлось принять соответствующие меры, не исключая, по всей вероятности, и прямое давление. Но так или иначе, учебная дисциплина была в конце концов налажена. Сопоставляя даты записей в дневнике, можно утверждать, что Алексей бывал в Зимнем дворце не так уж редко — раз в 10 дней, а то и каждую неделю. Иногда на этих встречах присутствовал и Великий князь с Марией Федоровной. А позже, когда Алексей достиг своего совершеннолетия, Бецкой отправлял дежурного при нем кадета Бобринского в Зимний дворец с разного рода поручениями. Скорее всего, это был лишь повод, заранее оговоренный. Конечно, особых литературных способностей Алексея в дневнике явно не просматривается. Порой ему бывает трудно найти слова, чтобы передать переполнявшие его чувства. Но их выдает само желание немедленно записать в дневник то, что произошло с ним только что во дворце. Однажды, придя туда, он застал Ее Величество играющей в бильярд с А.Ланским. Тепло улыбнувшись, она сразу же предложила ему свой кий, заметив только, что ведет в счете. И как он, чтоб не подвести ее и не ударить лицом в грязь, хорошенько постарался и выиграл. К слову сказать, своей нежностью Екатерина не баловала Алексея, будучи вообще человеком без сентиментальностей. Недаром французский посол граф Сегюр в своих воспоминаниях характеризует ее как очень рациональную и сухую. Отсюда, наверное, и убеждение самой императрицы в том, что с детьми, особенно с мальчиками, надо быть потверже, иная форма общения расслабляет их волю. Во всяком случае, даже в письмах к своему старшему внуку, о любви к которому она не уставала говорить, мы не найдем ни малейших следов, даже намека на нежность бабушкиных чувств. К десятилетнему мальчику она обращалась как к взрослому: «Друг мой, Александр Павлович!» А завершались бабушкины эпистолы также без особого прилива чувств, выраженных в однажды найденной формуле: «Вы знаете, как я Вас люблю».
Что же касается Алексея, то здесь, кроме всего прочего, еще обязывала необходимость соблюдать дистанцию. Но иной раз она допускала его к руке. И тогда сразу же в дневнике появлялась запись: «Имел счастье поцеловать государыне руку». Но такие записи встречаются крайне редко.
В беседах с Алексеем она ближе узнавала сына, который «не очень-то любит, — писала Екатерина Потемкину, — чтобы его таким образом назидали в нравственности, я думаю, что эти проповедники (речь идет о гувернере Де Рибасе и его жене. — М.П.) не произведут на него большого впечатления, впрочем, я знаю, что тон папа (попа. — М.П.) не нравится ему всегда...». А не нравилось потому, продолжает она далее, что «у него много чистосердечия и искренности». Может быть, поэтому он и не любил «Рибасшу» — так называл он Анастасию Ивановну Соколову-Де Рибас. «Надо было послушать, что она наговорила Бецкому, — писал Алеша в дневнике. — По ее словам, я — негодяй, щенок, сопляк, упрямый мужлан, неуч, неряха, что напрасны все труды, употребленные на мое воспитание, что я самый небрежный и самый презрительный человек изо всех, кого она знает». Боясь прямо изложить императрице свое недовольство Алексеем, Рибасша, натура довольно истеричная, выплескивала свой гнев и возмущение на Бецкого, поскольку на Алексея, похоже, ее истерики «большого впечатления» не производили.
Между тем непосредственное общение с сыном позволяло Екатерине как напрямую, так и через его окружение воздействовать на вкусы юноши, его интересы, круг чтения. Во всяком случае, известно, что, еще учась в Кадетском корпусе, Бобринский уже начал собирать свою библиотеку, достигшую впоследствии почти 1000 томов. И она носила не столь уж хаотичный характер. Наряду со словарями, очень распространенного в те поры вида литературы, в ней были представлены труды по самым разным областям знаний: медицина, алхимия, минералогия, торговля, география. Но все же главное место в библиотеке с самого начала занимали книги по астрономии. Кроме того, ко времени окончания Бобринским корпуса у него уже была целая коллекция телескопов, с которыми он уже никогда не расставался.
Мы не можем утверждать, насколько углубленными и системными были его занятия астрономией. Вместе с тем доподлинно известно, что много позже в своем доме в Петербурге и во дворце в Богородицке он построил обсерватории. Но все это будет потом, а пока до окончания учебы еще несколько лет, и у Екатерины, как у любой матери взрослеющего сына, появились неожиданные заботы.
В Смольном институте благородных девиц, куда довольно часто приглашали кадетов на балы, маскарады, на театральные постановки, в которых они порой участвовали и сами, вскоре уже знали об особом положении Бобринского. И некоторые смолянки начали оказывать совсем еще зеленому, наивному юноше знаки внимания. А он никак не мог понять, что они от него хотят. Для пресечения каких-либо поползновений императрица, нередко посещавшая воспитанниц как создательница и покровительница Смольного института, решила выдать замуж ту, что была особенно настойчива в своих намерениях. Некую девицу Звереву. А чтобы это замужество не выглядело строгим наказанием, «государыня приказала выдать ей 3000 рублей». Кроме того, «девица Зверева, — продолжает свою хронологию событий Алексей, — получила от государыни в подарок много платьев с богатым шитьем». За все эти благодеяния стали, естественно, благодарить Алексея, якобы как устроителя этого брака. «Страшно мне было слышать эти благодарности, — тогда как я тут решительно ни при чем. Я им сказал: “мне, право, кажется, что вы шутите и смеетесь надо мною”. На это они возразили, что я говорю так из скромности; тем не менее им не удалось убедить меня, будто их брак есть мое дело».
Естественно, сразу возникает вопрос: откуда государыня могла узнать о преследованиях Зверевой ее сына? Можно, конечно, предположить несколько источников информации. Одним из них мог стать директор Смольного института — И.И. Бецкой. Но это маловероятно, так как неизвестно, насколько его подопечные доверяли ему свои сердечные тайны. Но известно, что одна из смолянок — Левшина — находилась в переписке с императрицей, называвшей ее «Левушка черномазая» за смуглый цвет ее лица. Частично эта переписка опубликована, но вряд ли она была регулярной, скорее носила чисто символический характер. Письма смолянки, полные излияния любви к императрице, были чисты и невинны. В них не было даже намека на доносительство, а тем более изложения слухов и сплетен о происходящем в Смольном монастыре. И тогда остается последнее — сам Алексей. Из его дневниковых записей мы знаем о многочасовых разговорах с императрицей и что нередко это были разговоры непосредственно о нем. И хотя содержание их нам неизвестно, но представить себе его не так уж трудно. Как любую мать, ее наверняка интересовала жизнь сына в корпусе, его учеба, круг его знакомых и товарищей. Разумеется, ей не были безразличны и его встречи в Смольном институте, общение со смолянками, отношения с ними и т.д. Вполне возможно, что как раз в этих случаях Алексей и мог рассказать ей о девице Зверевой, которая не дает ему прохода и каждый раз жалуется на свое несчастное сиротство, одиночество и вместе с тем выражает радость, что она наконец-то встретила такого же человека, который ее понимает и разделяет ее мысли и настроения. Если учесть замкнутость Алексея, его сдержанность и недоверие даже к собственному дневнику, то его «искренность и чистосердечие» в общении с императрицей могли быть вызваны только особой атмосферой, которую, стало быть, создавала Екатерина в своих отношениях с сыном. Атмосферу, располагающую к откровенности, доверительности.
Из дневника Алексея видно, как он переживал, когда по воскресеньям другие мальчики разъезжались по домам, где их ждали родители, любовь и тепло их сердец. А его никто и нигде не ждал. Очень может быть, что и этими грустными размышлениями он поделился с императрицей. Во всяком случае, очень скоро по корпусу был издан приказ, запрещающий кадетам даже по воскресеньям покидать учебное заведение, ставшее, таким образом, закрытым. Возможно, императрица была вообще единственным человеком, с которым Алексей был откровенен, так как его личная жизнь по-настоящему никого, кроме нее, не интересовала. Во всяком случае, ни в дневнике, ни в публикациях, ни в архивных материалах нет никаких сведений, подтверждающих обратное.
Если наше предположение верно, то в случае со смолянкой именно Алексей, сам того не ведая, мог иметь непосредственное отношение к браку девицы Зверевой с господином Фромандье. Поэтому благодарности в связи с этим, как нам представляется, выражались точно по адресу. Когда другие девушки увидели, как можно легко и просто, а главное— удачно устроить свою дальнейшую судьбу, они решили использовать этот, как им казалось, беспроигрышный вариант. И вот уже одна из них, некая девица Лафон, «на мое горе, — читаем мы в дневнике, — завела меня в угол и не отпускала целых два с половиной часа. Со слезами и вздохами рассказывала она мне о своих несчастиях. Она не переставала твердить мне, что она самое несчастное создание в целом свете и что другие (она разумела девицу Звереву), не оказавшие никаких услуг монастырю, тем не менее достигают исполнения своих желаний». Как видим, и цель, и средства одни и те же. И опять, как раньше, получив информацию из первых рук, императрице пришлось и власть употребить. Через директора института были сделаны девицам соответствующие внушения, и мальчика наконец оставили в покое.
Не успела мать разобраться со смолянками, как тут же возникла новая напасть. Светлейший князь Г.А. Потемкин, усердно занимавшийся устройством своих родственников при дворе, решил познакомить, а затем и сблизить одну из своих племянниц с Алексеем Бобринским. Планы были, разумеется, далеко идущие. Правда, Катенька Энгельгардт была на два года старше Алексея, но это все малосущественные мелочи. Сам Потемкин был на десять лет моложе императрицы, а тем не менее это не помешало им обвенчаться.
Надо сказать, что на первых порах задуманное им предприятие имело успех. Юноша действительно увлекся. Здесь мы имеем надежного свидетеля в лице самой Екатерины. Вот что она пишет Светлейшему князю в своей записочке: «Маленький Бобринский говорит, что у Катеньки больше ума, чем у всех прочих женщин и девиц в городе. Хотели узнать, на чем основывает он это мнение. Он сказал, что, на его взгляд, это доказывалось одним лишь тем, что она меньше румянится и украшается драгоценностями, чем другие. В опере он задумал сломать решетку в своей ложе, потому что она мешала ему видеть Катеньку и быть видимым ею; наконец, я не знаю, каким способом, он ухитрился увеличить одну из ячеек решетки, и тогда прощай опера, он не обращал больше внимания. Вчера он защищался как лев от князя Орлова, который хотел его пробрать за его страсть: он отвечал ему под конец с таким умом, что заставил его замолчать, так как сказал ему, что Катенька вовсе не была его двоюродной сестрой». Эта записка интересна во многих отношениях.
Известно, что Григорий Орлов действительно женился по страстной любви на своей двоюродной сестре Е.Н. Зиновьевой в 1777 году. Вскоре, в 1780 году, вместе с женой он уехал за границу. Таким образом, записка могла быть написана в этот трехлетний промежуток времени. В.Лопатин, автор публикации «Личной переписки Екатерины II и Г.А. Потемкина», датирует ее даже 1779 годом. И следовательно, Алексею на момент ее появления уж никак не меньше 17 лет. Тем не менее Екатерина использует эпитет «маленький». Мы оставляем в стороне использование его как выражение чувств. Вполне возможно, что шутливое «маленький Бобринский» есть производное от «маленького господина», как называли Алешу в своей переписке в 1775 году Екатерина и Бецкой. Даже если это и так, то, значит, в сознании матери он по возрасту своему все еще не взрослый. На первый взгляд может показаться, что здесь ничего особенного нет и не стоит фиксировать на нем внимание. Но это только на первый взгляд! Впоследствии, при сопоставлении с другим обстоятельством, эта «возрастная характеристика» займет свое важное место в цепочке аргументов для доказательства выдвинутой нами версии.
Далее. Спокойное, вроде как само собой разумеющееся упоминание слова «вчера», притом без всяких комментариев, — еще одно подтверждение вполне налаженных отношений Алексея с Зимним дворцом, где он к тому же видится не только с Ее Величеством, но и с князем. Иными словами, и мать, и отец пусть даже, можно сказать, инкогнито, но оба присутствуют в его жизни.
Алексей скуп на слова: даже дневнику он не поверяет своих чувств, испытываемых к ним обоим. Но вот вскоре после известного недовольства Г.Г. Орлова учебой юноши в его дневнике появляется одна короткая, но очень емкая фраза: «...князь меня любит». Вполне возможно, что особое расположение и императрицы, и Орлова к нему возбуждали в голове взрослеющего Алексея некоторые смутные догадки. Потому и появляются в дневнике записи, подобно той, что мы привели выше. Всего три слова, но они, наверное, многое значили для него.
А теперь вновь вернемся к записке. Входя в малейшие подробности сцены, Екатерина, прикрываясь легкой иронией, с трудом сдерживает свою чисто материнскую восторженность «маленьким Бобринским», совершившим чуть ли не подвиг, преодолевая все преграды ради своей «дамы сердца». В галантный век с его поклонением и даже обожествлением женщины такое поведение молодого человека естественно и вполне органично вписывалось в этические нормы тогдашних общественных нравов, характерных в особенности для высших кругов. Но не это для нас в данном случае важно. Довольно сильные выражения: «защищался как лев», «заставил замолчать» должны были, видимо, подчеркнуть необычайную твердость и зрелость юноши, для которого уже наипервейшая ценность в человеке — его рассудительность. Право, это достойно восхищения! Наконец, самые последние слова записки, выводить которые было, наверное, особенно приятно. При этом Екатерина никак не порицает Алексея, позволившего себе судить старших. Какое там порицание, когда ее женское самолюбие удовлетворено, а материнская благодарность безмерна.
Но все эти, с позволения сказать, детские забавы вызывают умиление до тех пор, пока не переходят границы. И вот уже с тревогой императрица спрашивает Потемкина: «Ходила ли сегодня Катиш в Кадетский корпус?» Но похоже, Катиш в качестве невесты Алексея Григорьевича не была предусмотрена ею. И она приложила все свое влияние на него, дабы эти милые «забавы» так и остались в детстве. Не исключено, что именно об этом, кроме всего прочего, и шла речь в многочасовых беседах матери и сына. Потому, наверное, и умалчивается о них в дневнике, что малоприятными были они для его автора.
Пришлось Екатерине объясняться и с Потемкиным, доказывая свои сомнения в своевременности самой затеи. А в качестве аргумента была приведена весьма нелестная характеристика Алеши. Пришлось пойти даже на такое. «Я не могу скрыть от вас, что этот юноша только что возмужал, что он дурковат и неловок, — писала мать, наступая себе на горло, — и, что возможно, что еще сейчас он может не прийтись по вкусу женщине, что только нарушит их благополучие и причинит ряд огорчений...» В самом начале письма Екатерина уточняет, что речь идет о вопросе, «который живо трогает нас обоих и нам близок». Именно поэтому трудно согласиться с авторами публикации «Переписки Екатерины II с Г.А. Потемкиным» в журнале «Вопросы истории», предположившими, что, «вероятно», имеется в виду «выход замуж в 1781 году Е.В. Энгельгардт за П.М. Скавронского»... Нет никаких данных, свидетельствующих о том, что Екатерина когда-либо близко к сердцу принимала замужество или женитьбу ближайших родственников Потемкина. Как явствует из самой публикации, Потемкин здесь как раз упрекает Екатерину в том, что она «против взаимной склонности этих молодых людей». Как всегда, очень мягко, но изнутри твердо она настаивает «дать им волю аранжироваться меж собою, как хотять, а то неровно оба на нас с тобою пенять будут, буде в женитьбе не найдут удачу».
Но главный удар Екатерина нанесла там, где теплилось первое юношеское чувство. Она направила тогда три письма Алексею, датированных 2 апреля того же, 1781 года. Приведенная в них аргументация подавит чье хочешь сопротивление. А на такого человека, каким был Алексей, не знавшего своего роду-племени, она тем более подействовала безотказно.
Первое письмо — очень коротенькое, скорее сопроводительное. Но размашистая, с широким репрезентативным разворотом начальной буквы подпись «Екатерина» придавала ему значение официального документа.
«Алексей Григорьевич! Сим письмом дозволяю Вам употреблять приложенный герб, который я Вам и потомству вашему жалую». Но, прислав герб, увенчанный графской короной, самого титула не дала. Корона, таким образом, становилась залогом повиновения.
Об этом гербе необходимо сказать особо. В его основу Екатерина положила свой — Ангальт-Цербстский. Единственное отличие составлял лишь рисунок бобра справа на щите. В центре же его был помещен российский двуглавый орел. Он же, только еще больших размеров, с широким разлетом крыльев, царил над всей геральдической композицией. Двойное изображение двуглавого орла должно было неотвратимо свидетельствовать о близости рода Бобринских царствующему дому Романовых. Девиз герба также был весьма красноречив: «Богу слава, жизнь тебе». Такой девиз возник не спонтанно, а задолго до создания родового герба Бобринских. Еще в далеком апреле 1762 года, когда Екатерина, еще не оправившись после родов, молилась перед иконой, чтоб Господь вразумил ее: что же ей делать с этим ребенком — отречься, отдав его в чужие руки, и забыть или сохранить его при себе, негласно, тайно? И тогда после двухчасового молитвенного стояния на коленях она вдруг как-то успокоилась и поднялась со словами: «Богу слава, жизнь тебе». Эти слова, точно так же, как и та бобровая шуба, врезались в ее память, а со временем отразились и в фамилии ее сына, а теперь вот в его родовом гербе и его девизе.
Второе письмо обретало весомость и значимость уже не только благодаря монаршей подписи, но и благодаря своему содержанию, в первую очередь:
«Алексей Григорьевич! Известно мне, что мать ваша, быв угнетаема и угрожаема разными неприязными и сильными неприятелями по тогдашным смутным обстоятельствам, спасая себя и старшего своего сына, принуждена нашлась скрыть ваше рождение, воспоследовавшее 11 числа апреля 1762 года. Как вы мне вверены были, то я старалась вам дать приличное вашему состоянию воспитание, осталось вам ныне добродетельною жизнью, ревностью и усердием к отечественный службы и непоколебимою верностию к престолу отличить себя во всех случаях, в чем да поможет вам Всевышний.
Екатерина. Апреля 2 дня 1781 г.».
И хотя автор письма выступает в третьем лице, тем не менее намек, чтоб не сказать, признание сделано в нем весьма прозрачно. Этим письмом Екатерина впервые прикасалась к тайне рождения Алексея, которая не могла не бередить его душу.
Между тем существует семейная легенда Бобринских о том, что года за полтора до этого Алексея якобы просветил на сей счет его гувернер Де Рибас, но подтверждений тому мы нигде не нашли. И в самом дневнике об этом откровении ни слова, да и называет он мать всегда только официально. Правда, и Павел Петрович, общаясь с матерью, обращался к ней исключительно «Ваше Величество», равно как и она называла его «Ваше Высочество», а в его отсутствие — только «великий князь» и почти никогда по имени. Такая официальная форма обращения сохранялась в разговорах и на житейские, и даже на узкосемейные темы. Не удивительно, что Алексей также придерживается общепринятой формы общения. Приоткрывая завесу молчания, Екатерина сознает, что данное письмо становится, кроме всего прочего, документом особого рода, где официально, да еще за подписью самой государыни, зафиксирована дата рождения Алексея. И следовательно, в дальнейшем оно может фигурировать в жизни сына как его метрика. Это обстоятельство накладывает особый отпечаток на весь характер письма, и потому по понятным соображениям Екатерина прямо и не называет вещи своими именами, а избирает почти что эзопов язык, но который, судя по всему, должен быть понятен ее адресату.
Действительно, трудно себе представить, чтобы, учитывая круг великосветских знакомств Алексея, да и вообще всей атмосферы жизни, когда ежегодно как государственный праздник отмечалось восшествие государыни на престол, история переворота, хотя бы в познавательном плане, прошла мимо кадета Бобринского. Естественно, оправдывая сам переворот, события, предшествовавшие ему, подавались с соответствующей критической оценкой не только вообще политики Петра III, но и его недоброжелательства по отношению к своей жене и даже к Павлу, над которым и уже висел дамоклов меч в виде Шлиссельбургской крепости. При таких обстоятельствах понятно стремление матери спасти себя и своего старшего сына. И следовательно, сопоставляя факты, общеизвестные уже тогда, личность матери выявлялась сама собой.
Но, посвятив Алексея в тайну его рождения, Екатерина тут же наложила на его уста печать. Если мать «принуждена нашлась скрыть» его рождение прежде всего от своего мужа, следовательно, он — не отец Алексея. Тем самым Екатерина объявила сыну о его положении незаконнорожденного со всеми вытекающими отсюда последствиями, среди которых главное: он — бесправный человек. И остается ему полное подчинение воли матери, что и было расписано в словах о добродетельной жизни, ревности и усердии к отечественной службе и непоколебимой верности к престолу.
К сожалению, нам так и не удалось обнаружить материалов ни документального, ни мемуарного характера, ни других свидетельств реакции Алексея на это послание. Дневник на этот счет молчит. И все же трудно поверить, что по получении такого письма не последовало объяснения матери с сыном. Письма, сама форма изложения которого уже предполагает необходимость изустных разъяснений и дальнейших уточнений. Как открылась Екатерина сыну, какие нашла слова, как успокоила поднявшийся вихрь мыслей и чувств? Подробности так и остались неизвестны. Ни тот, ни другой ни с кем не откровенничали. Она — по соображениям секретности, дабы не привлекать к Алексею излишнего внимания, и прежде всего политического. А он — из послушания, да еще в силу своего характера, не очень-то расположенного к откровениям. Да и закадычных друзей у него тоже не было, с кем можно было бы поделиться.
Таким образом, материнское письмо оставило его один на один с «радостью узнавания» и о своем происхождении, и о своем бесправном положении. А чтобы эта пилюля не показалась слишком горькой, мать в тот же день прислала ему третье письмо:
«Алексей Григорьевич, чрез сие объявляю вам, что от 11 числа апреля 1782 г. имеете получить с положенного мною в Воспитательном доме для Вас капитала проценты, а с 11 числа апреля 1792 г. и весь тот положенный мною в Воспитательном доме для вас собранной капитал вам и потомству вашему как собственность неотъемлемая принадлежит.
Екатерина. Апреля 2 числа 1781 г.».
А капитал тот со времени первого взноса подрос, и весьма существенно, достигнув уже 600 000 рублей. Так мать отметила 19-летие своего младшего сына. Вот когда и в жизни Алексея дата эта, 1792 год, обозначилась уже официально.
Разумеется, по получении таких писем, в которых замаячили сразу и графский титул, и свобода, и весомый капитал, и военная карьера, а возможно, еще и другие блага, о которых он даже не подозревает, пойти наперекор императрице, которая к тому же оказалась его матерью, — все равно что подписать себе смертный приговор. И Алексей, прочитавший в этих письмах все, что было в них заключено между строк, вынужден был погасить свое увлечение Катенькой Энгельгардт. В итоге замысел Потемкина был разрушен. И через полгода, 10 ноября 1781 года, Екатерина Васильевна Энгельгардт обвенчалась в домовой церкви Зимнего дворца с камер-юнкером графом Павлом Скавронским, родственником императрицы Екатерины I.
Глава IV
Вечное путешествие вдали от Петербурга
Незаметно, вперемежку между занятиями в корпусе и танцами на балах и маскарадах пролетел год и наступила весна 1782 года. А вскоре закончились и выпускные экзамены, отзвенели праздничные фанфары, и Алексей Бобринский поручиком выпущен в гвардию. Из всех гвардейских полков был выбран Конный, и далеко не случайно. Мы не знаем, учитывалось ли при распределении мнение самого Алексея, но доподлинно известно, что именно Конный лейб-гвардии полк в июньские дни 1762 года возвел Екатерину на престол.
Итак, молодой офицер, только что зачисленный в полковой штат, стал готовиться в... путешествие. Именно здесь наша история делает неожиданный поворот, и уже поэтому на данном обстоятельстве следует остановиться особо.
Сохраняя и даже регулярно повышая в дальнейшем чины и звания Алексея, императрица тем не менее предпочла изолировать его и от армии, и от гвардии. Еще до поступления Алексея в Кадетский корпус она уже знала другой вариант, подходящий ей гораздо больше.
23 февраля 1782 года Алексей записывает в своем дневнике: «После обеда Бецкой сказал мне, чтобы я ехал за ним в моей карете, так как его карета одиночная. Так мы приехали в Эрмитаж. Государыня была уже там. Я имел счастье поцеловать у нее руку и приветствовать ее... Ее Величество села в кресла и стала говорить со мною о предстоящем мне путешествии по России и о том, что следует сначала узнать свой край, а уже потом смотреть чужие. Она милостиво сказала мне, что надеется, что я доволен распоряжениями, сделанными относительно меня. У меня выступили слезы, и я едва удержался, чтобы не расплакаться. Через несколько времени она встала и ушла. Я имел счастье в другой раз поцеловать ее руку».
Действительно, в те поры путешествовать было очень даже модно, но при этом все пути вели исключительно на Запад. В то время как план путешествия Алексея предполагал сначала поездку все же по России, а только потом — по Европе. Судя по одному этому, можно заключить, что путешествие предполагалось неординарное, для тех времен нетипичное. Для молодых людей, воспитанных иностранными гувернерами на европейский манер, плохо владевших, а то и просто не знавших родного языка, Россия представлялась отсталой и малоинтересной. И потому они вырывались из нее на Запад, полагая, что именно там — свет и воздух.
И вот перед нами чуть ли не единственный в своем роде случай из ХVIII века, когда молодой, высокообразованный человек уезжает в путешествие по России. Добро бы на месяц-другой, а то на целый год. И только после этого — трехлетнее и не менее пристальное знакомство с Европой. И для русского, и для европейского этапов поездки самым тщательным образом разрабатывался и ее маршрут. Подробно рассчитывались дни и даже часы переезда от одного пункта до другого, вплоть до дней пребывания в том или ином месте назначения. А чтобы не скучно было в пути, Алексею предложили по собственному усмотрению выбрать себе попутчиков, коими и стали три его однокашника: А.У. Болотников, Н.С. Свечин и Н.И. Борисов.
Похоже, путешествие Алексея было важнее его пребывания при государыне. Почему? Откуда вообще возникла сама идея такого путешествия? Не стандартного, не характерного для своего времени.
Обычно ее приписывали И.И. Бецкому, поскольку именно от него получил Алексей подробную инструкцию о целях и задачах многолетнего турне, которое предстояло ему совершить. На самом же деле Бецкой был только исполнителем. Авторство же принадлежало не ему и даже не Екатерине, а самому Дени Дидро. Во время своего пребывания в Петербурге осенью 1773 года французский философ, в очередной раз беседуя с императрицей, как-то затронул вопрос о подготовке к предстоящему царствованию великого князя Павла Петровича. Старик, уже давно почивавший на лаврах общеевропейского признания, посчитал себя вправе дать совет монархине, как это лучше сделать. Тогда-то он и высказал мысль о необходимости отправить Павла Петровича в путешествие. Но продумать его необходимо таким образом, чтобы оно включало в себя сначала ознакомление с собственной страной, а уж потом с Европой. При этом целью путешествия должно стать не развлечение, а практическое изучение им своего отечества и своего народа, и только после этого, настаивал Дидро, — основательное приобщение к великой европейской культуре и новейшим достижениям в области экономики и политики. Так определились главные пункты европейского маршрута великого князя. «Поездка в Англию даст понятие о политике; поездка в Голландию — о торговле; поездка во Францию — о науке, литературе, земледелии и хорошем вкусе; поездка в Италию — об изящном искусстве». Таким образом, резюмировал свои доводы французский философ, «проезжая по различным странам Европы, он в состоянии будет быстро схватить все то, что в нравах, обычаях, законах, науке и художествах их населения окажется приложимым к благу родного народа». В дальнейшем почерпнутые в поездке знания, убеждал Дидро, станут Великому князю хорошим подспорьем в осуществлении им, уже как императором, государственного управления.
Но прежде чем отправлять великого князя в путешествие, «я послал бы в разные части империи, — наставлял императрицу Дидро, — астронома, географа, врача, натуралиста, юриста и военного с приказанием основательно изучить страну каждому по своей части. Таким образом я приготовил бы для своего сына товарищей по путешествию, которые показали бы ему на месте то, что сами заметили». Но такое «громадное путешествие, — продолжал он, — может быть предпринято лишь после основательной литературной подготовки, после чтения всего, что написано и напечатано о целом государстве».
Тогда государыня, с трудом сдерживая непонятное для Дидро раздражение, поблагодарила его за столь дельные советы, но пускать их в ход не спешила, а положила под сукно, до лучших времен. Предложенная Дидро программа, направленная на основательное знакомство непосредственно на местах с политической, экономической жизнью страны, ее культурой, историей, обычаями и нравами народов, ее населяющих, подкрепленное затем глубокими знаниями аналогичных областей в жизнедеятельности европейских стран, предполагала тем самым так или иначе введение Великого князя в систему государственного управления вообще и прямое приобщение к тем его формам и принципам, которые осуществляла сама Екатерина II, в частности. Как известно, посвящать Павла в закоулки своей внешней и внутренней политики августейшая мать не собиралась, поскольку уже давно не рассматривала его как своего преемника.
Целых девять лет вынашивала Екатерина втайне от всех план путешествия. Но в поездку по маршруту, подсказанному Дидро, отправился не Павел, а Алексей. А поскольку бастард все же не Великий князь, то рассчитывать на компанию профессоров Алексей не мог. Поэтому вся наука в группе молодых путешественников была представлена всего лишь одним профессором Н.Озерецковским. Правда, в 1781 году Цесаревич с женой тоже путешествовали, но не по России, а только по Европе. И эта поездка не имела ничего общего с программой, предложенной Дидро.
Но ведь Алексей уже давно не предполагался на роль престолонаследника. Тем не менее программа его путешествия, в отличие от великокняжеского, целиком и полностью основывалась на рекомендациях Дидро. Таким образом, императрица ориентирует своего бастарда, как видим, на цели, весьма далекие от военной карьеры. Скорее наоборот, открывает перед Алексеем те самые, высокие сферы, куда доступ имеют лишь одни монархи. Но если ее «левому сыну» государева участь не грозит, то откуда эта государственная направленность всей его поездки? Поскольку мы имеем дело с политиком экстракласса, то за всем этим кажущимся несоответствием надо, следовательно, искать какую-то интригу, которую повела императрица. Интригу настолько тонкую, что никто из ее участников: ни Павел, ни Бецкой, ни даже сам Алексей, что особенно любопытно, так никогда о ней и не узнали. Екатерина провела всех!
Предваряя странствие младшего сына, она загодя создала комиссию, которую отправила, как рекомендовал Дидро, «в разные части империи» с последующим составлением подробнейшего отчета. Уже к январю 1782 года, то есть года выпуска Алексея из корпуса, вся эта научная работа была завершена и даже издан ее итоговый документ.
13 февраля, когда Бобринский в очередной раз обедал у Бецкого, присутствовавший за столом граф Миних спросил его, слыхал ли он «про путешествие профессоров нашей академии внутри России и читал ли... описания этих путешествий»? На что Алексей отвечал, что не только слышал про них, но имел у себя эти описания. Из этой дневниковой записи видно, что «путешествие профессоров» не только не составляло никакой тайны, а даже напротив, было предано гласности. И в этом ничего экстраординарного нет, поскольку в те поры в обществе любили читать описания родной страны, которые составлялись разного рода исследовательскими экспедициями, в том числе организованными Академией наук, которая и публиковала их отчеты. И потому ни у кого не должно возникнуть вопроса, как и почему сей труд, доступный всем, попал в руки юноши.
Как видим, уже с наступлением нового, 1782 года теоретическая подготовка Алексея к поездке шла вовсю. Но Екатерине почему-то надо было все обставить так, чтобы она носила не частный, а официальный характер — как награда юному кадету за хорошую успеваемость.
Согласно Уставу Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, лучшие из его учеников при выпуске «награждались медалями, а наиболее достойные имели право путешествовать три года за границей» за счет корпуса. Дело оставалось за малым: Алексею надо было стать медалистом, что сразу снимет излишние вопросы и осложнения. А они уже начали возникать. Точнее, вся эта ситуация стала привлекать к себе внимание. Будучи на обеде у Бецкого в самом начале января, «г. Мятлев, — читаем мы в дневнике, — сделал мне честь говорить со мною о предстоящем нам выпуске и о путешествии, которое мы затем предпримем». Иными словами, уже известно не только о самом путешествии, но и о составе его участников, если Алексей говорит не «я», а «мы». При таких обстоятельствах без медали не обойтись! Сделать это было не так просто, поскольку особой тягой к знаниям он, как известно, не отличался. Тем не менее поставленная задача была решена старым как мир способом. В дневнике Бобринского 10 февраля 1782 года появляется запись: «Рибас сказал мне, что накануне у Бецкого говорено обо мне, что мне остается мало времени жить в корпусе, что я должен готовиться к выпуску, что уже сделаны соответствующие распоряжения». Полученные «распоряжения» сработали безотказно. В итоге аттестат Бобринского хоть и не дотягивал до уставной медали, но в целом, похоже, был не так уж и плох. И видимо, настолько, что вынуждены были даже ставить вопрос о дифференциации самого понятия «наградная медаль», которая в уставе не была расписана на «большую» и «малую». Наличия медали как таковой, независимо от размера, было достаточно, чтобы привести в действие соответствующую статью корпусного устава, предоставляющую медалисту право на путешествие. Используя это право, Екатерина могла успешно продвинуться в реализации своего замысла, не затронув при этом ничьих интересов, а главное, не посеяв ни у кого никаких сомнений, а тем более подозрений. Поскольку медаль была все же малая, то вводилась корректировка в финансирование. Поездка будет осуществлена, но не на деньги корпуса, а за свой счет. Именно это и было нужно Екатерине. Материально не подотчетные корпусу, путешественники формально были свободны и в выборе маршрута, и от санкции корпусного начальства на него. Да, эта золотая медаль, несмотря на свою малость, давала большие преимущества.
Товарищи Алексея, разумеется, согласились составить ему компанию. Тем более что это им ничего не стоило. «Поелику сие путешествие,— писал Бобринскому в инструкции Бецкой, — будет совершено на вашем иждивении, то доходы ваши коих вы ежегодно — 37 645 р. — то есть каждый месяц по 3000 р., а в последний 12-той 4645 р. получать будете, доверяются вашему собственному произволу и распоряжению»*. Бесплатно товарищам Алексея предоставлялась возможность не только проехаться по России, но и познакомиться чуть ли не со всей Европой.
Поразительна организационная сторона вопроса. Губернаторам Москвы, Новгорода, Твери, Калуги, Пскова, Ярославля, Рязани, Орла, Могилева, Полоцка, Владимира, Нижнего Новгорода, Воронежа, Тамбова, Харькова, Пензы, Симбирска, Саратова, Малороссии, Чернигова, Новгорода-Северского, Тобольска, Астрахани, Новороссийской губернии, Азова, Риги, Ряжска и других городов, через которые пройдет маршрут путешественников, были отправлены соответствующие уведомления:
«Имея высочайшее Ея Императорского Величества повеление касательно до путешествия в российских землях четырех господ, выпущенных из Кадетского Шляхетного Сухопутного корпуса, лейб-гвардии поручиков Алексея Григорьевича Бобринского, Алексея Ульяновича Болотникова, Николая Сергеевича Свечина, Николая Ивановича Борисова и отправленного с ними господина полковника Алексея Михайловича Бушуева во время проезда по губернии, вами управляемой, препоручаем их вашего сиятельства или превосходительства (в зависимости от титула. — М.П.) вспомоществованию, надеяся, что не изволите оставить, по желаниям их согласному с советами г-на Бушуева, преподать им легчайших способов во всем том, что как к удовольствию их любопытства приобретающего им полезнейшего о своей земле познания, так и всего, что к достижению полагаемых в сем путешествии предметов нужно, от вашего наставления или какова другова пособия, и в сей надежде о вашей к ним благосклонности пребуду на всегда с почтением. Иван Бецкой».
Аналогичные письма ушли и к нашим послам в Варшаве, Париже, Мадриде, Лиссабоне, Неаполе, Дрездене, Гааге, Лондоне, Берлине, Копенгагене, Стокгольме, Гамбурге, Гданьске, Венеции и т.д. И это далеко не полный перечень городов как в России, так и в Европе, которые должен посетить Бобринский со товарищи.
Поскольку главы губернской администрации — а среди них такие видные деятели екатерининского царствования, как З.Чернышев, Т.Тутолмин, Н.Репнин, А.Мельгунов, П.Пассек, Р.Воронцов, П.Коновницын, П.Румянцев-Задунайский, А.Милорадович и др., многие из которых сочетали свою должность с исполнением других обязанностей при дворе и зачастую проживали не у себя в губернии, а в Петербурге, — то для них фамилия «Бобринский» означала не пустой звук. Точно так же, как и для наших дипломатов: кн. Барятинского, гр. Несельрота, гр. Разумовского, кн. Белосельского, кн. Голицына, кн. Долгорукова, Остен-Сакена, гр. Мусина-Пушкина и др., не совсем, надо полагать, оторванных от столичной жизни.
Как видим, в организации путешествия поручиков оказались задействованы чиновники самого высокого ранга, которые должны были к тому же под личную ответственность обеспечить не только проезд, пребывание, включая квартиру, и даже досуг, но и охрану путешественников. Во всяком случае, за жизнь одного из них они отвечали головой. И в этом из них никто не сомневался.
Европейский маршрут, составленный не менее тщательно, чем российский, был рассчитан на три года. По плану, первым пунктом назначения была Италия, которую путешественники должны были в течение почти двух месяцев проехать всю с севера на юг и обратно: из Рима через Флоренцию, Ливорно, Лукку на Парму, затем Милан, Генуя и Турин. Далее на месяц в Швейцарию, в Женеву, а уж оттуда 20июля через Страсбург в Брюссель и Голландию. 8 октября предполагалось ехать через Ганновер в Англию, на знакомство с которой выделялось целых полгода. А на Францию — еще больше. За первые пять месяцев, начиная с 1 мая 1785 года, надо было объехать Брест, Бордо, Лангедок, Прованс, Ниццу и Лион. 30 сентября возвратиться в Париж и посвятить только знакомству с его достопримечательностями еще целых пять месяцев. А за оставшиеся до конца путешествия полгода успеть прибыть в марте 1786 года в Германию, посетив там Франкфурт, Дрезден, Берлин, Брауншвейг, Ганновер, Гамбург. Потом свернуть в Голландию, а оттуда через Копенгаген держать путь в Швецию, на Стокгольм. А уже оттуда 31 августа 1786 года возвратиться в Петербург.
Чтобы научно-познавательная деятельность потаенного сына императрицы, особенно во время его пребывания за границей, также не вызывала никаких вопросов, Екатерина пишет «Правила для дворян, отправленных в чужие края для обучения», где предписывается не только изучать иностранные языки, вплоть до латыни, но и «всем обучаться моральной философии, истории, а наипаче право естественного и всенародное и несколько и римской империи прав». А кроме того, «всем вообще ходить на публичные диспуты и другие ученые университетские собрания», что впоследствии и делал Алексей, выполняя высочайшее предписание, обязательное для всех «дворян, отправленных в чужие края для обучения».
Данный документ, сохранившийся в архиве, в личном фонде Екатерины II, не датирован, но, скорее всего, предусмотрительная императрица могла издать «Правила» не к началу путешествия, что было бы слишком нарочито, а заранее, чтобы ни у кого не возникало никаких ассоциаций.
На первый взгляд поездка Алексея носила ознакомительный характер, но уж слишком много места в ее программе занимало получение непосредственных сведений «о новом Учреждении наместничества, о естественных произведениях земли, о хлебопашестве, о торговле; о нравах и обычаях жителей; о их приволиях и недостатках».
Иными словами, Алексей, судя по инструкции Бецкого, должен был ознакомиться с тем, как осуществляется вновь учрежденная вертикаль власти, поскольку наместники есть представители императрицы на местах. В задачу путешественников входило также поближе узнать географию страны, в частности, ее недра и их разработку, то есть уровень и специфику промышленного развития регионов, существующие формы и системы хозяйствования, обусловленные, в свою очередь, особенностями данных климатических зон. Так, наряду с политической задачей: как реализуется власть на местах, встает и другая, не менее существенная: выявить общую картину экономического развития различных регионов. И здесь же— историю и культуру народов, их населяющих. Программа, прямо скажем, серьезная. И это только по России.
Зарубежное турне предполагало в связи с этим еще более широкий круг вопросов. «Всякое путешествие в чужия края, — наставлял Бобринского в своей инструкции Бецкой, — должно иметь себе предметом просвещение, приобретаемое познанием света, то есть людей, разностью климатов и правлений, до бесконечности отличаемых; их нравов, обычаев; великолепных остатков их минувшей славы, и чем ныне они славятся; их образа правительства и следствий онаго причинствующего возвышения, упадки, благоденствие и удручения народов; их успехов в науках и художествах, их полезных заведений, установлений воспиталищ и обращения в беседах; и словом всево, что достойно похвалы и подражания, и даже и того, что подвержено осуждению для избежания оного...» В связи с этим Бецкой призывал Алексея «не пропустить ничего заслуживающего уважения из сей пространной живой книги», и «почерпнуть все нужные сведения к большему образованию вашего сердца и разума; дабы со временем, — словно на что-то намекая, продолжал он, — принесть существительные услуги своему отечеству».
Не путешествие, а просто целая научная экспедиция! Недаром к группе отъезжающих был приставлен даже университетский профессор Н.Озерецковский, которого Алексей знал как «честного и образованного человека, безо всяких притязаний». Таким он и отрекомендовал его Бецкому. «Такой человек и нужен», — заметил Иван Иванович.
Профессорское звание определило и обязанности Озерецковского: не только сбор и обработка полученных сведений, но и регулярно отправляемый в Петербург обстоятельный отчет.
Судя по дневниковым записям, январь и февраль 1782 года были особенно напряженными в связи с подготовкой и к экзаменам, и к отъезду. И мать начала даже беспокоиться за здоровье Алексея. «Ее Величество, — запишет он после очередного визита в Эрмитаж, — раза два-три спрашивала меня, как я себя чувствую, и сообщила, что, по словам Рожерсона, я полнокровен и надо мне пустить кровь». Больше в дневнике никаких упоминаний о посещении Зимнего дворца нет.
Маловероятно, чтобы эта встреча была последней перед долгой разлукой. Ведь когда-то должна же она была передать сыну символический знак его владения тульским имением. Еще в 1775 году, будучи на Москве, императрица заехала на обратном пути в Тулу, а оттуда тайком выбралась в Богородицк, где навсегда осталась памятка о ее пребывании. Станция, на которой она остановилась, с тех пор называется Жданка. Говорят, именно так выразилась императрица, раздраженная долгим ожиданием лошадей.
Приехала же сюда Екатерина, чтобы проверить, как идет начавшееся строительство дворца. Тогда же, разговаривая со своим управляющим А.Болотовым, она достала печать, преломила ее и вручила ему одну половину, сказав при этом, что кто предъявит вторую половину, тот и будет настоящим владельцем имения. Мы не знаем, когда Алексей получил эту вторую половину печати — в год своего выпуска или раньше, так как в дневнике об этом ни слова. Не сохранилось никаких документов, проливающих хоть какой-то свет на этот счет. Но известно, что перед самым отъездом он передал ее на хранение своему учителю Лёхнеру, которому очень доверял.
Вполне возможно, что Екатерина не полностью посвятила Алексея в его тульские дела. Учитывая, что все это произойдет еще не скоро, она могла окружить открывающуюся перед ним перспективу чрезмерной секретностью. И потому залогом осуществления замысла может и должно стать молчание их обоих. А если учесть, что Алексей был такой же скрытный, как и она сама, то выполнить эту задачу ему было очень легко. Потому целый ряд интересующих нас фактов так и остался «за кадром», включая и сцену прощания. Ничего не пишет Бобринский и о том, что в это же самое время некий художник, имя которого не дошло до нас, пишет его портрет в маскарадном костюме: в черном домино, треуголке и с маской в руке. И этот портрет, как и предыдущие два, из мастерской художника сразу же перекочевал в личные покои императрицы. Таким она и запомнит сына — двадцатилетним юношей, очень похожим на нее. Никакими другими его изображениями эта портретная галерея уже пополняться не будет. Расстаться предстояло надолго.
Но тут возникает совершенно неожиданный поворот сюжета. Мать откажет и себе, и Алексею в переписке. Можно понять этот запрет по соображениям секретности на его письма к ней, как тогда говорили, «в собственные руки». Но ведь оставалось семейство Де Рибасов. И Анастасия Ивановна, как любимая камеристка государыни, могла бы, наверное, обеспечить бесперебойную и тайную доставку почты, если уж так боялась Екатерина официальных каналов. Но нет! Она перекрыла их все. Странная складывается картина.
Приблизить сына к себе в течение всего восьмилетнего срока его пребывания в корпусе; ввести через Бецкого в великосветское общество, в котором тайна рождения ее незаконнорожденного сына стала уже секретом полишинеля; пойти на прецедент отступления от корпусного устава ради столь необходимой медали; поставить по струнке своих губернаторов, послов и даже священнослужителей в связи с предстоящим путешествием Алексея; создать при Воспитательном доме совершенно новое учреждение — вариант банка — только ради того, чтобы завести там для Алексея лицевой счет, который начал расти как на дрожжах; наконец, купить для него огромное имение и потом всю жизнь приращивать его новыми деревнями, селами и даже целыми волостями— и все это ради того, чтобы потом на целые годы отгородиться от него стеной молчания?
В этой кажущейся непоследовательности есть, видимо, какая-то своя логика, продиктованная продуманной стратегией действия. Если мы правы в своей догадке относительно грандиозного проекта Екатерины, то Алексей, как его эпицентр, становится, особенно теперь, после выхода из корпуса, политической фигурой. И не только для матери. И потому если она хочет сохранить инициативу в своих руках, то должна, по логике, действительно свести на нет свои отношения с младшим сыном и сделать все, чтобы имя его исчезло не только из официальных источников, но даже из приватных великосветских бесед. Чтобы не было не только подозрения, но даже намека на то, что между матерью и ее бастардом сохраняются хоть какие-то отношения. Ей надо было напрочь вывести Алексея из поля зрения Павла и всех партий при дворе, чтобы здесь, в столице, о нем забыли или по крайней мере потеряли из виду. Столь решительные действия оправдываются только очень серьезными намерениями.
Алексей не был посвящен в таинственные недра материнского замысла. Не успев осознать искусственность своего сиротства, он, только что обретший мать, сразу же теряет ее. И остается ему вечный его спутник — одиночество.
Князь Орлов уже давно уехал с женой за границу и, можно сказать, забыл о сыне. Да и живя здесь, в Петербурге, он не играл существенной роли в его жизни и судьбе. Все хлопоты и заботы об Алексее взяла на себя мать, выстраивавшая свои отношения с ним мягко и деликатно, но прочно привязывая его к себе своей доброжелательностью и теплотой. И вот теперь он не сможет больше делиться с ней, как прежде, своими раздумьями, вопросами, новыми впечатлениями, наконец, трудностями, которых впереди будет, наверное, немало, равно как не будет и ее советов, помощи и поддержки своим сочувствием, своим участием в его радостях и треволнениях. Может быть, еще и поэтому, а не только в целях конспирации, морально подавленный Алексей и не пишет ничего об этом в дневнике.
Разумеется, мать понимала его состояние, и потому, чтобы чувство одиночества не захлестнуло его совсем, ему тогда и предложили самому выбрать себе компанию. А поскольку все они люди молодые и, конечно, будут нуждаться в разумном наставничестве человека с большим жизненным опытом, то к ним и приставили полковника А.М. Бушуева, «коего испытанность, осторожность, честность и просвещение, — объяснял Бецкой в инструкции Бобринскому, — заслуживают всю вашу к нему послушную доверенность и которую он, конечно, приобретет своим благонравным с вами обращением, зная то, что кроткие советы от друга всегда с приятностью в сердце остаются».
А в довершение всего выяснилось, что сноситься Алексей будет только с Бецким. Но даже через него он не сможет присылать матери от себя весточку. При этом Екатерина прекрасно знала, что Алексей не очень-то жалует Ивана Ивановича, считая, что тот постоянно придирается к нему, следит за каждым его шагом, словом, шпионит за ним. Она всегда с улыбкой выслушивала эти нарекания и, убеждая в их несправедливости, пыталась всякий раз разуверить Алексея. Именно поэтому должна была понимать: особой откровенности в его письмах к Бецкому не жди. И дабы наладить отношения между будущими корреспондентами, разбить стену недоверия между ними, она заранее, еще в феврале, специально свела их в Эрмитаже в примиренческом разговоре. «Бецкой говорил о своей искренней дружбе ко мне, на которую я никогда не считал его способным, — читаем мы в дневнике запись об этом разговоре. — Я ему бесконечно обязан за то».
Тем не менее доверительных отношений с Бецким все же не сложилось. Алексей станет писать ему редко, раз в два-три месяца, при этом его письма будут необычайно кратки и сдержанны. Понять из них что-либо будет крайне затруднительно, прежде всего ей. Поэтому вся надежда у нее будет на А.М. Бушуева. Тот будет писать Бецкому регулярно, через каждые десять–двенадцать дней, а то и чаще, как ему и вменено в обязанности. Причем подробно о всех фактах, событиях и происшествиях в дорожной жизни подопечных, особо отмечая свои наблюдения за Бобринским. Что же касается корреспонденции Алексея, то о характере ее можно судить хотя бы по его ответному письму Бецкому, написанному уже из Вены. Он начинает свое послание просто, без обиняков: «Пишу только потому, что во время представления австрийскому императору тот спрашивал у меня о здоровье вашего высокопревосходительства и говоря, что всегда особливо вас помнит и почитает как такого человека, который оказал много пользы своему отечеству, и потому приказал уверить вас о его к вам почтении». И все. А о себе, о своем здоровье, о встрече с императором и вообще о своей жизни, впечатлениях — ничего. В отличие от Алексея, Бецкой будет писать ему гораздо чаще. В них не будет скучных нравоучений, но очень искренние наставления, дабы уберечь молодого человека от разного рода соблазнов. При этом достаточно деликатно, не задевая самолюбия, попеняет Алексею за его, так сказать, «неразговорчивость». «При сем желал бы, что б вы уведомляли меня подробнее о всех происшествиях... дабы я узнать мог как о том, какое они удовольствие вам приносят, так и о том, что вы в познании света к вашему сведению приобретаете». Алексей не знал, что и его письма, и письма Бушуева — все до единого тут же ложились на стол императрицы. Знай он об этом, может быть, был более в них откровенен. Но возможно, Екатерина просчитала и этот вариант и умышленно не сказала сыну, что именно она будет получателем всей корреспонденции, дабы придать переписке более естественный, правдоподобный характер. Лишь изредка в конце писем Бецкого неожиданно будут появляться маленькие приписочки в одну, редко в две фразы, разумеется, измененным почерком, вроде этой: «Ее Величество велела мне кланяться вам». Вероятно, Алексею не стоило большого труда догадаться, чья рука выводила эти слова, написанные по-французски. И тогда он, ленивый до писем, порой даже испытывавший стыд за свое многомесячное молчание, сразу же хватался за перо. Он реагировал на малейшее упоминание об императрице, а особенно в связи с ним. Узнав из очередного письма Бецкого о том, что накануне государыня «вспоминала о нем», в тот же день, вдохновленный этим известием, писал из Кизляра: «Приписание ваше о высочайшем благоволении Ея Императорского Величества принял я с наичувствительнейшею благодарностью, почитая отменным щастием, что удостоен Ея воспоминанием». Переполнявшие его чувства подсказали ему, достаточно скованному в словах, даже не просто превосходную, а наипревосходнейшую степень, которая, похоже, только одна и могла точно выразить его «щастие».
Начавшееся путешествие приносило немало радостей. Все было интересно, все было в новинку: новые земли, новые люди, новые впечатления. Правда, Алексей не в первый раз отправлялся в дальнюю дорогу, но то было в далеком детстве. Да и целью было не само путешествие, а конечный пункт самой поездки, будь то Швейцария или немецкий Лейпциг. Теперь же главная цель определялась самим проездом по широким просторам России, знакомство с ее городами и весями, облик которых столь необычен и своеобразен и так отличается от архитектурной вычурности и стилевой выдержанности Петербурга, не говоря уже о европейских городах. «Все не ездившие прежде путешественники ревностного преисполнены любопытства и не упускают без примечания ни одного предмета, им встречающегося. В дороге прилежно рассматривают они натуральные вещи, а в городах все свое внимание обращают на достопамятности и выгоды каждого места», — сообщал с дороги Н.Озерецковский. И хотя он здесь утверждает, что «всем нашим упражнениям ведем мы обстоятельную записку», тем не менее дневниковые записи Алексея мало чем отличаются от его писем Бецкому. Хроника событий хоть и представлена в них, но не столь уж обстоятельно, как об этом пишет Озерецковский. К сожалению, в дневнике мы не найдем всего того, чем всегда привлекают подобного рода документы, — впечатлений, оценок, размышлений. А учитывая особую направленность путешествия, его программный характер, естественно было бы ожидать живого участия, анализа всего увиденного, узнанного, открывшегося. Но нет, ничего подобного в дневнике мы не найдем. В качестве примера можно привести хотя бы запись от 21 июля 1782 года, сделанную уже в Нижнем Новгороде. «Приехали на Макарьевскую ярмарку... где бесчисленное множество всякого народа: французов, англичан, итальянцев, бухарцев, немцев, жидов, татар, чувашей, мордвы, черемисов, казанских татар, армян, сибиряков и т.д. Я потерял ключ».
Гораздо обстоятельнее в этом отношении, по обязанности своей, А.М. Бушуев, из донесений которого мы узнаем о посещении в Москве кремлевских соборов и монастырей, департаментов Сената, Грановитой, Казенной и Ружейной палат, а также дворцов: Екатерининского, Царицынского, Коломенского и Петровского. Были они и в Московском Воспитательном доме, университете, Петропавловской и Екатерининской больницах, Инвалидном и Рабочем домах. Посетили также Шелковую фабрику Милютина. Наконец, заглянули даже в Государственный архив, где особенное внимание привлек «кабинет И.Г. Демидова, заключающий в себе собрание редких раковин и птиц, насекомых и минералов». Заходили они и в Главную московскую аптеку. Ездили в Кусково, к графу Шереметеву, и даже в Воскресенский монастырь, или Новый Иерусалим. Будучи в Туле, приобрели «тамо нужные сведения о состоянии губернии и осмотрев оружейный завод».
В Ярославле и Костроме получили «сколько нужно было для приобретения сведений о состоянии живущих в оных губерниях жителей, о промыслах и торговле». По дороге в Екатеринбург путешественники «видели... многие медные и железные заводы... и золотопромывательные мраморные карьеры». А уж по прибытии в сам Екатеринбург приобрели «познание, какое только возможно было, о сокровищах здешнего края, о производстве работ и о состоянии жителей». На обратном пути к волжскому тракту получили «нужные сведения о новом устроении здешней губернии, о состоянии иноверцев, наполняющих оную, и о связи их по торговле с заграничными жителями».
Заинтересовали их и добыча илецкой соли: «...каким образом работа над оною производится, как велико количество оной добывают и какие способы можно было бы употребить к лутчему сохранению оной тамо на месте...» А проезжая по Волге, отметили «Симбирское наместничество— как самое плодороднейшее хлебом и примечания достойное в рассуждении торговли». Как видим, насыщенная программа не оставляет возможности для праздного времяпрепровождения. И Бушуев сообщает в Петербург: «...поведением его (А.Г. Бобринского. — М.П.) я несказанно доволен и смею похвалиться ево ко мне доверительностью и любовью». При этом полковник отмечает, что Бобринский «охотно трудится записывать свои примечания». С той лишь разницей, что не столь подробно, как это делал тот же Бушуев, не говоря уже о профессоре Озерецковском. Но при этом Алексей не забывает каждый раз отметить приезды к ним высокопоставленных лиц. «Прежде обеда был у нас г-н губернатор с визитом, с вице-губернатором, — запись, сделанная уже в Симбирске. — Званы были отобедать завтрашний день у губернатора».
К моменту приезда наших путешественников в тот или другой город все губернаторы, оставив столичную жизнь, были уже на местах. И первым делом присылали «городничего, спросить, не имеем ли в нем надобности». Окружив приезжих вниманием и заботой, не только губернатор, но и сам наместник затем лично наносил визит к безусым юнцам, поскольку, путешествуя «с целью принести пользу Отечеству, подобные люди заслуживают всяческого уважения», заявил при встрече с ними видный государственный деятель, сенатор и Владимирский наместник граф Р.И. Воронцов, посетивший наших героев в полном параде и даже в голубой, Андреевской, ленте. А московский градоначальник фельдмаршал граф З.Г. Чернышев и гражданский губернатор Москвы Н.П. Архаров выбивались из сил, чтобы «доставить... нам способ обозреть здесь все, что особливо примечательного достойно». При этом куда бы ни отправлялись путешественники для ознакомления с губернией, они «препровождаемы всегда были нарочно назначенным штаб-офицером».
После отъезда молодых людей далее по маршруту местное начальство спешило тут же уведомить И.И. Бецкого об «употреблении... возможных способов, дабы открыть им (путешественникам. — М.П.) все», что в веренных им территориях «могло сыскаться нужное и полезное к сведению, споспешествуя при том похвальному их любопытству», — отчитывался, например, действительный тайный советник, наместник Ярославский и Вологодский А.П. Мельгунов. Точно так же вели себя и священнослужители. Для них «Высочайшее повеление» значило ничуть не меньше, чем для военных или гражданских лиц, поскольку императрица была к тому же главой Церкви. Отсюда особое их внимание к Бобринскому и его спутникам. И когда молодым людям захотелось посмотреть, например, Ипатьевский монастырь, то сопровождал их здесь не кто-нибудь, а сам архиерей. А в Астрахани в благодарность за внимание и прием Алексей даже «подарил архиерею свой телескоп», о чем не преминул записать в своем дневнике, в котором светская хроника чередуется с информацией о том, кому принадлежит Билимбаевский завод; сколько пудов чугуна плавят из 100 пудов руды; какова зарплата рабочих; когда Никита Демидов основал свой «железный завод» и на каком расстоянии от Екатеринбурга; в каком году основан и сам город и по чьему указу.
Вообще в ходе этой поездки в Алексее «неожиданно» пробудился интерес к проблемам «медицины и метеорологии, геодезии и минералогии, ювелирного дела, химии и ботаники, финансов и управления государством, военного дела». Все это так не вяжется с образом самого Алексея, который особого рвения к наукам никогда не проявлял. И вновь ловишь себя на мысли: а зачем, собственно, 20-летнему поручику такая, можно сказать, энциклопедическая широта знаний? Когда и зачем они могут понадобиться ему, да еще в таком объеме? Не на государственном же поприще? Или все же именно к нему готовила своего бастарда Екатерина, обеспечивая его путешествие, как видим, на высочайшем уровне? Вопросы, которые так и остаются пока без ответа.
Между тем знакомство с Отечеством продолжается, и в дневнике появляются новые записи о посещенных городах и весях. И вдруг как искра промелькнула запись: «Мне сказывали, что экипажи князя Орлова проследовали в Царицын, что сам он в Москве и только в августе месяце отправляется на царицынские воды».
Запись сделана 22 июля, еще в Нижнем. До августа — рукой подать. Наверное, вселилась тайная надежда, что пути их, может, пересекутся, и он встретится с князем, с которым не виделся уже два года, когда тот уехал с женой за границу. Еще в корпусе Алексей узнал о смерти в 1781 году его любимой жены. И вот теперь князь возвращается в Россию. А если едет на воды, уж не болен ли он? Да и Астрахань также значилась в их маршруте. Но только путь к ней лежал не прямо вниз по Волге, а через Уфу, Пермь, Екатеринбург, Тобольск и только потом опять волжские города: Саратов, Симбирск и, наконец, Астрахань, куда они прибудут только в декабре.
Не проходит мимо Алексея и информация из петербургских газет «об учреждении нового ордена Св. Владимира для служащих в статской и гражданской службе. Сей орден надела государыня 23-го числа сентября». И кажется, что эта короткая информация об «экипажах князя Орлова», и занесенная в дневник точная дата, когда государыня надела впервые вновь учрежденный ею орден, и упоминание императрицы о нем,— все это Алексею гораздо важнее и интереснее, чем сведения о «Билимбаевском железном заводе, принадлежащем гр. А.С. Строганову, при р.Билимбаевке, которая впадает в Чусовую».
К слову сказать, с Г.Г. Орловым Алексею встретиться так и не пришлось. В мае будущего, 1783 года, когда позади уже были и Урал, и Волга, и Северный Кавказ, и почти вся Новороссия, которая только-только начала хозяйственно осваиваться, Алексей, «переправляясь через Днепр-реку близ Карнауха, — читаем мы в его дневнике, — узнал, что князь скончался». И тут же сразу, без всякого перехода записывает: «От сего местечка до Херсона около 300 верст». Словно прикрываясь от сильного и неожиданного удара, рука машинально выводит эту географическую справку, почему-то засвербившую в голове. Впервые смерть подошла так близко к Алексею, и он, замкнутый, переживает ее в себе, не делясь ни с кем, даже с дневником. Но может быть, потрясенное сознание было просто не в состоянии сразу переварить эту страшную весть. И через несколько дней, как бы начав осознавать, что же произошло, он повторно запишет: «На пути в Херсон я узнал, что князь Орлов умер, но не знал никаких подробностей».
Не Бог весть каким отцом был князь Орлов, но и такой он все же был ему дорог. Из дневника мы узнаем, как Алексей страдал, получив известие из Москвы о насмешках над поведением вернувшегося из-за границы осенью 1782 года уже душевнобольного князя, вдруг вздумавшего свататься к совсем молоденькой девушке, которую и увидел-то в первый раз. И вот его нет. Это была первая в жизни Алексея утрата. И с этим нельзя было не считаться. Ведь у него теперь из всех близких осталась только одна мать. Но она не написала ему ни строчки, хотя лучше других знала, как тяжело ему сейчас.
Подобное в свое время и ей довелось пережить, когда, уже будучи великой княгиней, получила в 1747 году известие о смерти отца — принца Христиана-Августа Анхальт-Цербстского. Мать Екатерины к тому времени уже давно выслали из России, подозревая в шпионаже в пользу Пруссии. Разделить свое горе тогда ей тоже было не с кем. Хорошо еще, что «дали досыта выплакаться», и то только «в течение недели». Елизавета Петровна сочла срок вполне достаточным для оплакивания человека, который «не был королем». Но у Екатерины уже тогда хватило твердости парировать бестактное заявление императрицы: «Это правда, что он не король, но ведь он мой отец». Поэтому ей, как никому, было понятно, что сейчас творится в душе сына. И утешить его некому. Но все же удержала себя, не стала рисковать. Да и саму Екатерину «смерть Орлова свалила... в постель». Целых три дня пролежала она в обмороке и в бреду.
Несмотря на то что партия Орловых уже давно потеряла вес при дворе, тем не менее императрица все же не могла пройти равнодушно мимо постигшей их трагедии. Едва придя в себя, села писать им письмо: «Вместе с вами оплакиваю его; чувствую в полной мере цену потери и никогда не позабуду его благодеяний». Правда, официальное выражение соболезнования и личное переживание не помешали ей в том же 1783 году отправить А.Г. Орлова-Чесменского в отставку с поста председателя Военной коллегии, назначив главой ведомства Светлейшего князя Г.А. Потемкина. После этого уже нельзя было отказать в ее просьбе выкупить у клана Орловых Охотничий замок в Гатчине, Мраморный дворец, построенные ею для своего любимого «Гри-Гри», и дом на Мойке, выкупленный для него же у купца Штегельмана. В сложившейся ситуации просьба императрицы все равно что приказ.
Между тем, приобретя, в частности, штегельмановский дом, Екатерина вложила в его капитальный ремонт еще 100 000 рублей и, записав в особую дворцовую собственность, оставила до поры до времени ждать своего будущего хозяина — А.Г. Бобринского, которому впоследствии и собиралась его передать.
Так постепенно начало умножаться и недвижимое имущество Алексея Григорьевича. Прибавьте сюда еще дом в Богородицке с великолепным парком, разбитым по проекту управляющего имением А.Т. Болотова, ставшего первым в России профессиональным агрономом, а также дворец в Бобриках, закончить который она, правда, так и не успела.
Впоследствии младший сын Алексея Григорьевича — Василий, которому в наследство и достались Бобрики, будучи декабристом, решил объявить «войну дворцам» и разрушил, хоть и незавершенное, строение Ивана Старова.
Но вернемся к нашим путешественникам. Молчание матери, в поддержке которой Алексей тогда, после смерти князя, особенно нуждался, задело его и без того раненую душу. С тех пор его словно подменили. И вот в донесении Бушуева от 31 июля 1783 года уже из Варшавы мы читаем: «Он долго под притворною своею тихостью скрывал тяжелый нрав свой, но по множеству случаев не мог открыть себя. Нет случая, где бы не оказал он самолюбия неумеренного, нет разговора между сотоварищей своих, где бы не желал он взять над ними поверхности, и случилось сколько раз с оказанием суровости... Что же принадлежит до моих советов, то на все есть всегда какая-нибудь неосновательная оговорка или досада, которая дни два или три его не оставляет. К тому же заметил я, что он закосневает и в злобе. Он столь надменен и столь щекотлив, что каким бы ласковым и дружеским образом что ни сказано в пользу его было, то все приемлет он с оскорблением и хотя исполнит все, но досады при том сокрыть не может. Он уверен в себе так, что он уже в таких летах, где не нужны ему советы, и что он сам собою уже управлять может. Сверх сего приводит меня в несказанное затруднение и побуждает как наинежнее с ним обходиться, частые жалобы ево на несчастье, что он не может быть не под глазами, и что всегда поведение ево отчету подвержено».
Пробудившийся в Алексее еще в корпусе дух независимости, усиленный теперь обидой на мать, начал разрушать его дружеские отношения со своими товарищами. «Они же, будучи ему обязаны и чувствуя цену ево одолжения, считая, может быть, много на нево и вперед, столь нежны в расположении своем к нему, что всегда ему уступают, — сообщает Бушуев, — и каждый случай удаляют, где только хотя мало мог бы он оскорблен быть». Став нетерпимым, «Алексей Григорьевич так живы, так стремительны, что побраниться и подраться ни во что считают...».
Вдобавок ко всему начались финансовые проблемы, которые все списали на скупость Алексея, так как поездка проходила за его счет. «Самый умеренный расход имеем мы, никакой приход не имеет места, — жаловался Бецкому Бушуев. — Но чего им (спутникам. — М.П.) стоит, чтоб выпросить сколько-нибудь». Даже профессору Озерецковскому, на котором лежала главная задача: обеспечить учебно-познавательный процесс, и тому Алексей отказал в деньгах со словами, «что он никогда ему вспоможение делать от себя не обещался». Но возможно, отказ этот был вызван не столько скупостью Алексея, сколько «неудовольствием», которое «по какому-то случаю причинил ему еще перед отъездом из Петербурга» профессор. Остро реагируя на каждое слово, Алексей окончательно рассорился с ним и даже во время своей болезни «не только принять что-нибудь, но и слушать его не хотел». В итоге профессор, сославшись на свое пошатнувшееся здоровье, вынужден был отказаться ехать со всеми за границу и вскоре возвратился в Петербург.
Никто из спутников Алексея не знал и даже не догадывался, почему вдруг в нем произошла такая резкая перемена, а он, неся свою боль в себе, никому не мог открыться. Отсюда это желание побыть одному. А его товарищи, видя, что с ним происходит что-то неладное, напротив, стремились развлечь его совместными прогулками, что каждый раз вызывало у него только раздражение. По той же причине появились в нем «беспечность и нерадение видеть или узнать что ни есть полезное... Его ничто не трогает, ничто не занимает, и часто с трудом уговорить ево могу с нами вместе поехать. При том имеет он великую ленность написать что-нибудь и для того оставил и журнал свой, который начал было вести, — докладывал Бушуев Бецкому, — и ваше превосходительство поверить не изволите, с каким трудом уговорить ево возможно написать письмо к вам: надобно времени сутки трое всегда. Не любит он и большого собрания, признавшись мне, что они крайне его отягощают, а особливо учтивость и внимание, которые больше ему, нежели другим, оказываются». Вместе с тем, чтобы немного отвлечься от тягостных мыслей, Алексей много читает, и в связи с этим Бушуев в письме Бецкому доносит: «...ничего не упущу, чем бы поддержать его охоту к чтению».
«Нерадение и беспечность» подавляли не только интерес ко всему окружающему, но и к собственному внешнему виду. Появились неряшливость, «неопрятность». Состояние депрессии затянулось, и надолго. Не развеялись печальные мысли даже тогда, когда Алексей оказался уже в Польше, с которой началось его зарубежное турне.
Излишне говорить, что в соответствии с «Высочайшим повелением» в Европе все повторилось один к одному. Теперь уже русские послы лично устраивали им аудиенции не только у видных государственных деятелей, но и у самих королей и императоров. В частности, в Варшаве «мы представлены от г-на Посла, — писал Бушуев, — к королевской фамилии братьям и сестре Его Величества, которые так же весьма учтиво и обязательно с спутниками, а особливо с Алексеем Григорьевичем обращаются». Что же касается Станислава-Августа Понятовского, хорошо помнившего, кому он обязан своим королевским троном, то он Бобринскому «всегда больше показывал внимания». И когда тот приболел, то лично трижды навещал его, чем вызвал неудовольствие Екатерины, заявившей, что хватило бы и одного раза.
Аналогичная картина была практически в каждой стране, куда приезжали наши герои. Особенно в этом отношении отличился наш посол в Австрии— действительный тайный советник, генерал-поручик князь Д.М. Голицын, которому удалось добиться представления путешественников императору, да еще в неурочное время. «Князь Дмитрий Михайлович, — сообщал из Вены Бушуев, — сказывал мне, что сей милостивый прием тем более ценить мы должны, что Его Величество другим иностранцам отказал и что принял нас в такое время, когда занят весьма делами, да еще в простой день, сверх обыкновения двора здешнего». Сей прием оказался «милостивым», надо полагать, не только потому, что Австрия и Россия были тогда союзными державами. Если Иосиф II, пренебрегая занятостью, отказав «другим иностранцам», среди которых было, наверное, немало титулованных особ, все-таки принял Бобринского и компанию, да еще в «простой день, сверх обыкновения», следовательно, он знал, кому дает аудиенцию, и понимал, как важно, чтобы она все же состоялась.
Спустя всего четыре года, разумеется, прежде всего по соображениям государственного порядка, а также в силу ничем не омраченных между обеими странами отношений, австрийский император получит личное приглашение Екатерины Великой принять участие в ее знаменитом путешествии в Крым в 1787 году. Таким образом, Бобринский, сам того не ведая, оказался центром дипломатического притяжения. А наши послы, в отличие от него, как раз прекрасно осознавали ту обязанность, которую возложил на них Бецкой по «Высочайшему повелению». Европейский прием Бобринского, даже при том, что у него нет никаких династических прав и ни на что претендовать он не может, тем не менее должен пройти так, чтобы не оказались задеты чувства его августейшей матери. И, судя по тому, как принимали в самых разных странах бастарда Российской императрицы, можно утверждать, что он мало чем отличался от того, как был обставлен визит сюда цесаревича Павла Петровича. Формально официальный протокол, соблюдаемый в случае приезда высоких особ, на Бобринского, разумеется, не распространялся. Но фактически и в России, и в Европе его встречали на самом высоком уровне, с оказанием и внимания, и почестей, которые выпадают по меньшей мере на долю первых лиц государства. Если и не устраивались балы непосредственно в честь Бобринского, то все равно гвоздем программы на этих званых вечерах был именно он, и ради него съезжался сюда местный бомонд, чтобы не только посмотреть на него, но и засвидетельствовать ему свое почтение. Необходимо отметить, что это внимание не вскружило ему голову, а даже, напротив, тяготило. Не в том он был состоянии.
А тут еще до Алексея дошли слухи о том, что «государыня очень опасно больна». В тот же самый день, когда об этом ему стало известно, Бушуев вечером «получил письмо... сообщающее то же самое, — читаем мы в дневнике. — Я хочу написать прошение, чтобы мне позволили не продолжать путешествие. В письме говорится о раке в груди и будто врачи объявили, что нет никакой надежды вылечиться. Вечером мы уговорились с полковником, как написать прошение».
Алексей еще не успел отойти от одного удара судьбы, усугубленного обидой на мать, как на него со всей силой навалился другой. В этот момент, опасаясь за ее жизнь, он простил ей, кажется, все. Движимый только одним: желанием как можно скорее вернуться в Петербург, он, наверное, в тот же вечер и поделился с Бушуевым охватившим его волнением и одновременно беспокойством за свое будущее, если болезнь действительно окажется смертельной. Он испугался обнажившейся вдруг перед ним неизвестности. Если государыня не успеет сделать никаких распоряжений о нем, с чем он останется? С кем он останется? И останется ли вообще? Не в состоянии самому понести эту тяжесть, он тогда, может быть, впервые в жизни и открыл свою душу постороннему человеку. Причем человеку, которого он, по признанию самого Бушуева, «терпеть не мог». Прежние распри и постоянно выказываемое недовольство тягостным попечением разом отошли куда-то. Насколько он был подавлен всем этим, если мгновенно забыл о своей еще совсем недавней неприязни к полковнику! Зато полковник не забыл, как Алексей, пренебрегая его советами, «положил себе за правило непрестанно делать все противное». По словам полковника, Алексей не столько «опечален болезнью Ея Величества», сколько «возмущен» тем, что вопрос о его будущем так и остался без всякого решения.
Получая подобные сведения, Екатерина, естественно, не могла остатьcя равнодушной. Еще раньше через Бецкого она пыталась вразумить и наставить Алексея. «Мне ваша чувствительность известна, вы наполнены честностью и бесстрашием, но имеете нрав несколько горячий и не весьма склонны к уступчивости и, словом, таков, какой по большей части имеют молодые люди». Если сопоставить стилистику этого письма, его мягкий, успокоительный тон при одновременном нравоучении, но без нажима, с другими письмами императрицы, в частности к Гримму по поводу Алексея или же к нему самому, о чем речь впереди, то можно предположить: автором текста является именно она, хотя письмо и ушло, как всегда, за подписью Бецкого.
Бушуев по-своему распорядился доверительностью Алексея и в своем донесении Бецкому все переиначил, исковеркал и опорочил. Из его послания выходило, что прошение Бобринского «о исходатайствовании ему высочайшего позволения возвратиться в Петербург» продиктовано только и исключительно эгоистическими соображениями. Оттого и соответствующая преамбула: «Едва ли возможно сыскать другого подобного ему человека, который бы столько любил собственность!» Потому-де он и жалуется часто, «что удален без сведения, что у нево есть, и что утверждено ли и ограничено ли так ево состояние, — чтоб возможно ему было не беспокоиться в рассуждении будущего времени». Екатерина не могла не сознавать, что происходит с ее сыном и по какой причине. И потому результат для Бушуева оказался совершенно обратным тому, которого он ожидал.
«По получении сего извольте со всеми вашими сопутниками незамедлительно возвратиться в Петербург, не заезжая никуда и нигде себя не представляя». Приказной тон письма Бецкого не оставлял никаких сомнений: акция Бушуева с треском провалилась и еще неизвестно, чем все это может для него закончиться. Сокращая путешествие на целый год, Екатерина, как нам кажется, все же не только отвечала на полковничий демарш, но и реагировала на психологический дискомфорт Алексея, страшась его перспективы. Особенно теперь, после недавней смерти его отца, Г.Г. Орлова. Если нельзя убрать главный раздражитель душевного покоя Алексея, то сменить обстановку и его окружение не только можно, но и должно. При всем том, возвращая сына в Петербург, она вовсе не собиралась здесь его долго держать, а вызывала его только затем сюда, чтобы сразу же отправить в продолжительную морейскую экспедицию под командованием А.Г. Орлова-Чесменского. Но экспедиция не состоялась. И тогда в Париж к Бушуеву полетело другое письмо Бецкого: «Если же Алексей Григорьевич там остаться пожелает, оное в его воле, но вам всем и без него немедля ехать». Здесь же на отдельном листке рукой императрицы приписано: «Сколько же вам надобно денег на обратный путь, столько возьмите с собою, а прочее оставьте у Алексея Григорьевича, если же за сим ему надобно денег и сколько, о том он может отписать». Неизвестно, знал ли Бушуев, кому принадлежит этот почерк, но Алексей понял, кто пытается убедить его в том, что без денег он здесь не останется.
На него не давили, но при этом много рассуждали о предоставляемой ему свободе в выборе страны, в которой он только пожелает жить. И здесь же предлагали поселиться в Швейцарии, поскольку помнили, что она полюбилась ему еще с детства.
«Если вам по тому предписанию не будет угодно возвратиться, — писал Бецкой 12 марта 1785 года, — то, как вы прежде со мною, разговаривая о Швейцарии, оказывали всегда отменную склонность к сей земле, можете один отправиться в Женеву, куда и деньги, сколько надобно будет из ваших доходов, по письмам вашим или по данному кридитиву всегда переводить буду. Также перешлю к вам, буде надобно, и рекомендательные письма к тамошнему министру (послу. — М.П.) или кому другому. Если вы примите сие намерение, то прошу обо всем тотчас меня уведомить. И не сомневайтесь, когда оное вам угодно, получите на то соизволение Ея Императорского Величества». В своем письме от 22 апреля 1785 года Алексей лишь уведомил Бецкого о получении его «писания». Но про себя он хорошо понял: его возвращения в Россию не хотят. Ослушаться монаршей воли он не смел.
В самом конце сентября 1785 года все его спутники покинули Париж. Тогда же, 28 сентября, полковник информировал Бецкого: «Вручил я ему кридитивное письмо, по которому за взятою на проезд наш сумою и за уплачением всего здесь остается для нево 52 225 голландских флоринов».
Оставшись один, да еще при больших деньгах, Алексей наконец-то мог вздохнуть спокойно. Ему стоило большого напряжения выносить присутствие своих «сопутников» рядом не только потому, что смертельно устал от них, но и еще по одной, может быть, гораздо более важной причине. Вот уж сколько месяцев, как из Петербурга пришла весть, что ее величество, слава Богу, жива и здорова. Никакого рака и в помине нет. Да и не болезнь это была вовсе, а сердечные страдания по безвременно усопшему фавориту Александру Ланскому. «Убитая горем» императрица несколько месяцев никому не показывалась, почему и поползли слухи о ее якобы неизлечимой болезни.
Никак не комментирует Алексей полученное известие, ничто в дневнике не выдает его мыслей и чувств по этому поводу. Обиду, захлестнувшую его с еще большей силой, переживает в себе, ни с кем не делясь, никому не доверяя, особенно после того, как Бушуев предал его доверие. А к «нерадению и беспечности», о которых говорил полковник, прибавились тогда новые несообразности в поведении Алексея, о чем Бушуев, естественно, тут же сообщил в Петербург. Из его донесений следует, что время Алексей проводит праздно: то спит до полудня, забывая, как в Кадетском корпусе вставали в 5 часов утра. То с головой уходит в кутежи, азартные игры, проигрывая немалые суммы — чуть ли не 5000 луидоров. То вдруг в Париже, вскоре после отъезда его товарищей, начал волочиться за какой-то актрисой из дешевого театра и которая не знает, как от него отделаться. В какой-то момент, словно опоминаясь, он все бросает и начинает посещать лекции, заглядывает в библиотеки, покупает книги, даже учит стихи, а потом опять срывается, и все начинается сызнова. Не говоря уже о возникающих в связи с этим новых финансовых проблемах, которые и без того не оставляли путешественников на протяжении всего пути. Никакие увещевания не помогают, никакой строгий тон писем Бецкого на него не действует. Даже полученное им известие о том, что с 1 января 1785 года он из гвардии поручиков произведен в секунд-ротмистры, никакой радости не принесло и никакой роли в его утихомиривании не сыграло. Алексей живет в каком-то одному ему понятном ритме, то учащенном, то расслабленном. Ничего сказать, посоветовать, а тем более сделать замечание, пусть даже справедливое, — нельзя. Мгновенная вспышка гнева и протеста. А в таком состоянии молодому человеку без всякого жизненного опыта, да еще оставшегося без опеки взрослых, до серьезных неприятностей — один шаг. Они и не заставили себя долго ждать.
 
Глава V
Парижские «проказы»
Однажды Екатерина получила странное, мягко говоря, известие: Алексей в Париже арестован и чуть ли не сидит в тюрьме.
«Что это за дело Бобринского, — пишет она в Париж М.Гримму, — он остался и, так сказать, основался в Париже. Он юноша крайне беспечный, но я не считаю его ни злым, ни бесчестным. Он молод и может быть вовлечен в очень дурные общества; он вывел из терпения тех, кто был при нем; словом, ему захотелось пожить по своей воле, и ему дали волю. Впрочем, он весьма в состоянии платить: у него 30 000 годового дохода, и деньги высылаются ему по востребованию. Вы обязали бы меня, если бы могли разузнать положение его дел в Париже. Получил он свои деньги или не получил? Есть ли у него долги? И постарайтесь, если можете, оградить его от историй вроде той, о которой вам сообщил г.Де Жюиньи (бывший посол Франции в России. — М.П.). Думаю, было бы недурно приставить к нему кого-нибудь, но если он догадается, то не знаю, недоверчивость не заставит ли его наделать новых проказ. Это немножко своеобразная голова, так, по крайней мере, говорят. Но он не глуп, не без образования и даже не без дарований».
А дело было вот в чем. Проиграв большую сумму, Бобринский отказался платить карточный долг, поскольку согласно российским законам дворянин, проигравший человеку низшего сословия, от оплаты долга освобождался. Но Франция — не Россия. Там аналогичный закон такой привилегии не предусматривал. И на обидчика, сиречь Бобринского, подали в суд. Суд иск удовлетворил. Но Алексей пренебрег и решением суда. А так как судебно-исполнительная деятельность во Франции уже была отлажена, особенно в подобных случаях, то нарушителя закона взяли под стражу.
Тут-то Екатерина заволновалась не на шутку. В результате в дело вынужден был вмешаться даже сам Людовик ХVI. Пикантность ситуации была в том, что Бобринского не представляли королю, так как во Франции в таких случаях полагалось сообщить о происхождении визитера, его родителях. Ничего этого, разумеется, сделано не было, и вот почему. В отличие от союзнической Австрии, где, закрыв глаза на происхождение Алексея, его принимали на самом высоком уровне, здесь, во Франции, требовалось соблюдение официальных норм. Но не потому, что Франция так ортодоксально придерживалась протокола, а прежде всего потому, что уже в продолжение нескольких лет отношения между версальским и петербургским дворами были довольно холодны. Сейчас, в силу несомненного роста европейского авторитета России, Франция была крайне заинтересована в их потеплении. Ради этого даже поменяла своего посла Де Жюиньи, заменив его на графа Сегюра. Опытный дипломат, он успешно представлял до этого Версаль в Берлине и Варшаве, и потому на него возлагались большие надежды.
Императрица довольно долго тянула время и не давала ему аудиенции под разными предлогами: то продолжительной болезни, то великой печали о скончавшемся Ланском и т.д.
Как раз в тот же самый период и развивалась во французской столице вся эта история с нашим героем. 10 марта 1785 года Сегюр прибывает в Петербург. 18 марта Екатерина пишет вышеприведенное письмо Гримму. Ситуация в Париже накаляется. В это время в Петербурге Сегюр знакомится с Потемкиным, завязывает с ним дружеские отношения и, разумеется, просит о содействии. В итоге французский посол получает милостивый прием у императрицы, а затем всячески способствует налаживанию отношений между Россией и Францией. Одновременно с этим в Париже Людовик XVI вмешивается в дело абсолютно неизвестного ему русского путешественника Алексея Бобринского и мановением монаршей руки вытаскивает его из беды. А Сегюр «совершенно неожиданно», по его собственному заключению, удостаивается приглашения Екатерины «сопутствовать ей в поездке по России, которую она намеревалась совершить для осмотра работ, предпринятых для окончания канала, соединяющего Каспийское море с Балтийским через Ладожское озеро, Волхов, озеро Ильмень, Мсту, Тверцу и Волгу». Поездка начиналась из Царского Села, куда и прибыла вся свита, и Сегюр в том числе. В знак особого благоволения «императрица сама показала мне, — вспоминал впоследствии Сегюр, — все красоты своего великолепного загородного дворца», представлявшие собой «волшебное зрелище» и напоминавшие «удивленному путешественнику дворцы и сады Армиды».
Мы далеки от мысли, что исключительно «дело Бобринского» способствовало потеплению отношений между обеими державами. Но просто любопытен сам факт: как обыкновенная, чисто житейская ситуация способствует так или иначе развязыванию тугих дипломатических узлов.
Конечно, случившееся с Алексеем утаить было довольно трудно. И в Петербурге уже пошли разговоры о странном его образе жизни, о чем рассказывали многие, встречавшие его в столичных городах Европы. В общественном мнении все больше и больше разрасталась о нем слава жуира, мота. Одним словом, ветреник!
На самом же деле он не был вконец испорченным человеком. Судя еще по донесениям Бушуева, «он обыкновенно перед людьми, уважения достойными, весьма скромен и тих».
Было у Бобринского еще одно, достаточно редкое, особенно в те времена, качество, заслуживающее всяческого уважения. Мы уже говорили, что императрица в своих государственных делах и заботах не забыла не служившего ни единого дня сына повысить в чине. Но у Алексея были свои представления о чести. Он предпочитал соответствовать тому званию, что заслужил сам. Потому, уже будучи секунд-ротмистром, ходил постоянно в мундире поручика, каким был выпущен из корпуса. Все возражения Бушуева, считавшего, что человеку его уровня необходимо разнообразить свой гардероб, Бобринский оставлял без внимания. «В сем пункте никакого стыда он не полагает, — доносил полковник, — ибо, говорит он, сие до чести не касается». С большим трудом его все же уговорили сшить себе хотя бы фрак.
И тем не менее шлейф устоявшихся суждений о нем как о человеке вздорном, неуравновешенном, не умеющем обуздывать свои молодые порывы, уже тянулся за ним. Наконец, эта малоприятная молва докатилась и до ушей Екатерины. О реакции матери мы узнаем из ее переписки с Мельхиором Гриммом. По профессии литературный собеседник королей, он был давним корреспондентом российской императрицы. Через него иной раз она узнавала неафишируемые европейские новости, а порой и сама использовала его как средство неофициального оповещения. Свою «ученую переписку» с ней Гримм, старый приятель Дени Дидро, вел не столь уж бескорыстно. Начиная с 1765 года ему «в среднем практически ежегодно выплачивалось от 360 до 922 р.». Когда-то, очень давно, Гримм даже сопровождал маленького Алешу в его поездке в Швейцарию, а позже по просьбе Екатерины следил за мальчиком во время его пребывания в Лейпцигской школе. Как видим, только обменом мнений на литературно-философские темы дело не ограничивалось. Барон Гримм оказывал императрице и личные услуги, за что в разные годы ему высылали «кредитиф» от 40 000 до 100 000 рублей. Значит, было за что благодарить, если Екатерина повелела выдать ему «до 50 000 гулдени» на покупку деревни или дома. Однажды императрица даже предложила ему стать гувернером Алексея, но барон, помня тяжелый характер мальчика, отказался. Правда, отношения от этого у них не испортились, а продолжали развиваться. Вот и теперь она обратилась к нему с просьбой: присматривать за Алексеем, поскольку после отъезда своих «сопутников» он остался совсем один.
Она хорошо понимала, что он мается там: неприкаянный, не в состоянии найти себе места. К тому же она прекрасно осознавала причины этой маеты. И потому даже в свой день рождения — 21 апреля 1786 года, когда голова занята приготовлениями к празднику, встречей гостей и самими торжествами, императрица, обеспокоенная положением дел Алексея, нашла время для письма Гримму, чтобы дать ему соответствующие наставления относительно сына. «Еще лучше будет, если вам можно будет залучить его к себе и поговорить с ним, посоветуйте ему, чтобы он обращался к вам. Вы увидите, что он неглуп, но что очень трудно приобрести его доверие. Прошу извинить за хлопоты, которые вам причиняю, и предоставляю действовать по вашему усмотрению: только бы тот знал, что он непременно будет получать свой чистый доход ежегодно».
Но при всем том успокоительных известий от Гримма не поступает. «Все, что вы пишете об известном молодом человеке, — отвечала Екатерина, — меня не удивляет. Он происходит от очень странных людей и во многом угодил в них; но не надобно, чтобы молодой человек умирал с голоду из-за прихоти людей, не имеющих на него никаких прав. Совершенно в его воле оставаться или ехать назад, и, как бы он ни решился, деньги он будет получать. У него в настоящее время свыше 37 000 рублей дохода; капитал лежит в Опекунском совете».
Из этих писем видно, что мать явно сокрушается по поводу обстоятельств Алексея. Но при этом своей просьбой поговорить с ним, то есть призвать его к порядку, она недвусмысленно дает понять о своей заинтересованности в продолжении пребывания сына в Европе. Отсюда эти постоянные заверения в том, что финансовый поток из России для него не иссякнет ни под каким видом. Потому для большей убедительности и сообщает об имеющемся у Алексея капитале и даже о месте его нахождения. В связи с этим возникает сразу несколько вопросов. Почему мать не вызывает своего блудного сына домой, чтобы самой привести его в чувство и тем самым пресечь разраставшиеся о нем малоприятные слухи? Тем более что они задевают ее лично. Почему вместо решительных действий она проявляет всего лишь беспокойство о материальном благополучии Алексея? Налицо явная противоречивость и даже алогичность поведения матери, чтоб не сказать — беспечность. Списать все это на равнодушие трудно, поскольку с ним плохо согласуется эта неподдельная тревога о финансовом обеспечении Алексея, чей капитал и недвижимость в России постоянно прирастали ее же усилиями. Следовательно, были какие-то обстоятельства, не позволявшие Екатерине вызвать Алексея в Петербург. Обстоятельства, судя по всему, очень серьезные, если мать, зная истинную причину взбунтовавшегося нрава своего сына, тем не менее вынуждена все же держать его далеко за пределами отечества. Похоже, чем дольше, тем лучше.
Как человек мудрый и опытный, она, конечно, не могла не сознавать, куда может привести путь, которым идет Алексей. Тем более что вокруг него уже начинают вертеться какие-то темные люди, «не имеющие на него никаких прав». Но даже в этом случае она не пишет сыну лично, а пытается через Гримма вразумить, достучаться до него, взывая к его уму и осмотрительности. Но, судя по тому, как развивались события дальше, особого результата это не приносит.
«Парижские игроки и другие проходимцы не замедлили воспользоваться прямодушием и широким образом жизни» Алексея. А далее ситуация развивалась как по писаному. Прошло еще не очень много времени с того дня, как Людовик ХVI вытащил «неизвестного» ему иностранца из тюрьмы. И вдруг как снег на голову свалился на мать долг Алексея в 74 000 рублей. Сумма, в два раза превышающая весь его годовой доход. И хотя Екатерина не сомневалась, что этим все кончится, тем не менее устроила головомойку Бецкому: как такое могло случиться? Неожиданно выяснилось, что за все годы странствования Алексею недодавали целых 51 000 рублей. Теперь стало понятно, почему у путешественников тогда все время возникали денежные проблемы. Из-за постоянного дефицита бюджета ни о чем не подозревающие спутники Алексея упрекали его даже в скряжничестве, намекая в связи с этим в той или иной форме даже на свое желание вернуться домой. Разумеется, в Петербурге становилось известно об этих проблемах. Полагая, что во всем виноваты господа Ливио, переводившие Бобринскому деньги в Европу, их поменяли на г. Масса. Но и это не помогло. И в августе 1784 года его сменил личный банкир императрицы Р.А. Сутерланд, через которого осуществлялись, кроме всего прочего, и государственные платежи. А поскольку данные действия принадлежат к сфере внешнеэкономической, то императрица и возложила их осуществление на канцлера А.А. Безбородко. 12 августа 1784 года тот писал И.И. Бецкому: «Милостивый государь Иван Иванович. Ея Императорское Величество, получа известие, что в известных Вашему превосходительству переводах в Италию и ныне употребляется Контора Массова, Высочайше указать мне изволила сообщить Вашему Превосходительству, что Ея Величество отнюдь не желает, дабы контора таковая, коея хозяин или участник есть Прусский Консул, в сии переводы употребляем был, а чтобы оные делаемы были через Контору, которая и в другие дела, как собственно от Ея Величества, так и по государству употребляется».
Но и в данном случае очередная смена банкира мало что изменила. Тогда, чтобы наладить финансовое положение дел и снять претензии к Алексею, решили поменять держателя казны, передав ее из рук Бобринского полковнику Бушуеву. При том, что распорядителем кредита оставался все же Алексей, который, несмотря ни на что, усмотрел в этой акции ущемление своих прав. «И последнего, что имел, лишился», — досадовал он. Но от переложения денег из одного кармана в другой их не стало больше. И хотя Бушуев был намного осмотрительнее в тратах, тем не менее денег все равно не хватало.
Узнав только теперь, уже в середине 1786 года, о подлинной причине постоянных финансовых затруднений Алексея, возмущенная императрица писала Бецкому: «Я никогда не намеревалась лишать г. Бобринского того, что ему мною дадено, а посему немедленно распорядитесь, чтобы проценты с его капитала, помещенные по моему Указу в Воспитательный дом, были бы ежегодно выдаваемы беспрепятственно. Все, что будет этому противоречить, было бы весьма несправедливо. Прощайте, молюсь о Вашем здравии». А поскольку императрица прекрасно знала, как Бецкой может «противоречить», она 13.VII.1786 года направила ему уже официальное уведомление: «Иван Иванович! Придворный банкир Сутерланд имеет от меня приказания о доставлении Гвардии Секунд-Ротмистру Бобринскому при начале каждой трети в то место, где он находиться будет, по 10 000 руб. Вследствие чего велите его Сутерланда тотчас удовольствовать полным платежом за все суммы, им по означенному моему приказанию переведенные; да и впредь при начале самом всякой трети по 10 000 руб. выдавать оному придворному банкиру». Размашистая подпись «Екатерина» утвердила Высочайшую волю беспрекословной выдачи всех задержанных для Алексея денег, а также впредь запрещающей Бецкому по собственному усмотрению вносить какие-либо коррективы в установленные ею «суммы платежа». К чести Бецкого надо сказать, что из остававшихся у него, точнее, в Сохранной казне 51 000 рублей себе он, в отличие от Де Рибаса, не взял ни копейки. А не досылал их Алексею из соображений сугубо воспитательных, надеясь таким образом развить в нем экономность, сдержанность в «аппетитах», то есть в удовольствиях. Как это ни прискорбно, но благодаря своему же гувернеру Алексей, еще учась в корпусе, приноровился и к вину, и к картам. Теперь же вдобавок ко всему еще и молодая кровь заговорила. Но за все эти приятности жизни надо было платить. Имея на иждивении всю компанию с прислугой плюс переезды, гостиницы, гардероб и т.д., на тот усеченный бюджет не больно-то разгуляешься. Отсюда недовольство «сопутников» и взаимные претензии, причина которых выявилась только теперь. Упорядочив финансирование Алексея, мать занялась его долгом.
Итак, две трети на его покрытие уже есть — 51 000 рублей, сэкономленных Бецким. Не хватает 23 000 р. Что такое 23 тысячи для императрицы, чей годовой доход к тому времени достигал от 3 до 4 миллионов рублей! Если только за одни серьги свои она спокойно выкладывала 30 тысяч. И тут, заплатив, не заметила бы. Но она поступила иначе — положив на имя Алексея сразу 460 000 рублей. Пять процентов годовых только с одной этой суммы и дали ровно 23 тысячи, составив при этом не единовременный, а постоянный прирост его состояния.
Отправляя Алексею в Париж 23 000 рублей, в «которых молодой человек имеет такую крайнюю нужду», Екатерина при этом оставила сына в неведении, откуда эти деньги. И только Гримму сообщила, что они «взяты из капитала, который имеется для него (Алексея. — М.П.) в запасе, но о котором он ничего не знает и знать не должен». В целом же стараниями матери удалось и долг погасить, и увеличить капитал Бобринского до 1 млн 60 тыс. рублей. «Надеюсь, — писала она Гримму, — теперь молодой человек выпутается из беды, так как сверх посланных ему 23 000 р. я письменно приказала Бецкому выслать ему еще просимые 51 426 рублей, которые он прежде успел прикопить к его капиталу. Таким образом, он имеет 51 426 р.+23 000 = 74 426 р., помимо его третного дохода. Он очень хорошо сделает, если под опасением окончательно разориться поудержится от такого рода резких поступков, которые не сделают ему ни чести, ни радости. Аминь».
Тем не менее все предпринятые Екатериной меры мало что изменили в сумбурной жизни ее «левого» сына. Словно предчувствуя последствия еще более серьезные, она просит Гримма субсидировать в случае чего Алексея. «Прежде всего прошу Вас не оставлять молодого Бобринского без денег и добиться, чтобы он сосчитал сам или велел сосчитать, что получал или чего не получал или что ему остается дополучить; он должен рассчитывать на тридцать семь или тридцать восемь тысяч рублей в год, которые ему принадлежат и составляют его собственность, и кроме его самого, никто не может и не должен распоряжаться ею». Обращаясь к Гримму за финансовой поддержкой Алексея в случае необходимости, она тут же просит все выданные ему суммы выставлять на ее счет, которые и покрывались из Кабинетных Ее Величества денег. Но даже вмешательство Гримма не принесло каких-то радикальных изменений. На протяжении всего последующего времени Алексей продолжал сорить деньгами, ведя беспорядочный образ жизни. К тому же постепенно обрастая долгами. «Грустно, что Бобринский входит в долги, — писала Екатерина Гримму 4 апреля 1787 года. — Удивительно, как такой скряга дал себя увлечь до того, что так рассорил свои средства». И, словно предвидя закономерный в данном случае вопрос: «Почему же при таких обстоятельствах она не требует его немедленного возвращения?» — Екатерина, снимая всякое недоумение своего корреспондента, а возможно, и общественного мнения, пишет: «Я, пожалуй, прислала бы кого-нибудь, чтобы вызвать его оттуда, но он такой недотрога и скрытник, что, пожалуй, не захочет довериться: скажется больным и увернется». При всем том, она хорошо знает, что ее словом Алексей пренебречь не сможет, и потому продолжает: «Мне думается, всего лучше было бы вам вызвать его к себе и сказать ему, что я поручила вам посоветовать ему привести в порядок свои дела, да не играть и не держать пари на такие суммы, которые превышают его доходы, и расплатиться с долгами». Екатерина осторожна в выражениях, и потому все, что исходит лично от нее, должно выглядеть как совет, то есть без принуждения, позволяя тем самым сохранить в глазах Алексея свой образ — всегда расположенного к нему, мягкого, доброжелательного человека. Когда же в действие должен вступить Гримм, то ему разрешается взять жесткий тон. «Потребуйте от него откровенного признания и, если он признается, заставьте его изложить на бумаге, как он думает уладить дело. Если же, напротив, он станет скрытничать и увертываться, в таком случае потрудитесь представить ему, какие из этого могут выйти последствия... Он хорошо сделает, — наставляла она Гримма, как надо повести разговор, — если постарается распоряжаться своими деньгами с большей осмотрительностью; если, впрочем, он хочет разориться, то пусть делает как знает. Чтобы удалить его из Парижа, думаю, следовало бы внушить ему съездить в Англию: в Англии будут русские корабли, на которых, может быть, ему придет охота совершить морской поход, за неимением случая для сухопутного. Если увидите, что он неотложно нуждается в средствах на дорогу, можете ссудить ему до тысячи червонцев, но никак не больше: потому что, мне кажется, ему будет полезно испытать стеснение такого рода. Должно вам сказать, что при большом уме и отваге наш барин слывет за отъявленного лентяя и даже нажил славу человека редкой беспечности и распущенности; но на все эти недостатки, которые могут разом измениться к лучшему, не следует обращать внимания. Нужда его, быть может, исправит, потому что основа хороша, только мы не на своем месте». Слова Екатерины о «недостатках, которые могут разом измениться», как раз и свидетельствуют не только о том, что она прекрасно понимала причину их происхождения, но и знала способ их исправления — возвращение в Россию. Но вызвать Алексея домой — значит спровоцировать напряжение политического поля. Что же, она собирается всю жизнь держать его за границей? Можно было бы допустить и такое, если бы одновременно она всячески не укрепляла его благосостояние здесь, на родине. И тогда нам остается последнее: предположить, что императрица выжидает — то ли удобного момента, то ли определенного времени, какого-то известного срока. Но это, в свою очередь, означает, что, расставаясь с сыном весной 1782 года, мать уже тогда знала, что разлука предстоит не на четыре года, как планировалось, а на срок гораздо больший. Поскольку этот день Х наступит, похоже, еще не скоро, Екатерина и старается держать сына в отдалении под разными предлогами, сознавая при этом, что он действительно «не на своем месте». Так, может быть, она как раз и ждет того момента, когда его место станет наконец доступным? Если наша догадка справедлива, то тогда понятно, почему она готова и далее терпеть «беспечность и распущенность» Алексея, и, не смущаясь ничем, писать об этом Гримму.
Вся эта переписка с ним, наполненная стремлением упорядочить денежные дела Алексея и саму жизнь его ввести в нормальное, приличествующее его состоянию русло, шла в течение первой половины 1787 года, то есть в то самое время, когда императрица совершала свое знаменитое триумфальное путешествие в Крым. Путешествие, которым она намеревалась продемонстрировать Европе возросшее величие и России, и самой Екатерины, к тому времени уже получившей приставку к своему имени — Великая. Но своим хозяйским глазом она зорко высматривала, может быть, не столь экономические трудности тех губерний, по которым проезжала, сколько политические проблемы международного характера, в решении которых Россия отстаивала свои интересы. И потому по дороге на юг у императрицы проходили очень важные встречи не только с губернаторами и местным населением, но и с польским королем Станиславом-Августом Понятовским, приехавшим искать защиты своему пошатнувшемуся трону, и с австрийским императором Иосифом II, своим союзником. Не говоря уже об иностранных министрах, специально приглашенных ею в свою свиту.
Будучи, таким образом, все время на людях, Екатерина вынуждена была постоянно разыгрывать свое доброе расположение духа, непринужденность, а порой и шутливый тон, участвовать в разговорах, слушая разные забавные истории и анекдоты. Но иногда, как отмечали участники поездки, имевшие возможность наблюдать ее близко, государыня вдруг замолкала, уходя в себя и думая о чем-то своем. И тогда выражение ее лица менялось, улыбка исчезала, внимание рассеивалось, во взгляде появлялись какая-то озабоченность и грусть. Естественно, о причинах спросить ее в этот момент никто не решался, выразить сочувствие также, но говорили, что императрица расстроена какими-то семейными неурядицами.
Между тем Алексей, при всех сложностях своей жизни в Европе, уже сложившемся его реноме, при всем своем «нерадении и беспечности», тем не менее со страниц своего дневника и записных книжек предстает совершенно в ином свете, обнаруживая довольно цепкий и разносторонний ум. Он приобретает «многочисленные карты частей света, коллекционирует древние манускрипты, интересуется вопросами изменения границ государства, читает философов» и даже «учит наизусть стихи». Для нас в данном случае важен не только пробуждавшийся временами интерес к наукам, который возникал, наверное, после соответствующих бесед с Гриммом, наставлявшим его в соответствии с инструкциями императрицы, а его целенаправленность. Значит, о программе своего путешествия при всем том не забывал. Среди дневниковых записей Бобринского этого времени есть к тому же немало афоризмов, в которых раскрывается сама личность Алексея Григорьевича, скрывающегося за маской ветреника и даже вертопраха. Например: «почти беспроигрышная игра с коварными людьми состоит в том, чтобы заставлять их верить, что обманываешь тех лиц, которым в действительности служишь». Или: «искусство общения заключается в том, чтобы убеждать окружающих, что им самим полезно оказывать нам услуги».
Если б Екатерине довелось прочитать эти слова, она, наверное, узнала бы в них собственные правила, с помощью которых добилась совершенства в «искусстве нравиться». Нам трудно говорить, какое впечатление при этом они бы произвели на нее. Но одно можно утверждать смело: она бы абсолютно успокоилась насчет «здравого смысла» своего «левого» сына. А слова: «при тех нравах, которые мы имеем в Европе, деньги должны в конце концов узурпировать абсолютную власть» — могли бы и вовсе убедить ее в проницательности и даже прозорливости его ума.
И все же, вчитываясь в страницы дневника и записных книжек, особенно посвященных дальнейшему совершенствованию образования Алексея Григорьевича, невольно ловишь себя на одной назойливой мысли: к чему молодому офицеру, чья стезя — военная карьера, осведомленность в характере и принципах управления государством? Можно понять чисто профессиональный интерес Бобринского к военному делу, но откуда вдруг эта тяга к «вопросам изменения государственных границ»? А не являются ли «Правила для дворян, отправляющихся в чужие края для обучения», о которых мы говорили выше, лишь прикрытием совершенно определенной нацеленности путешествия Бобринского? И не суждена ли ему не только военная, но и государственная карьера? А что, если и учеба Алексея, и его такое нестандартное, можно сказать, запрограммированное турне — не только факты его личной биографии? Ведь и по времени, и по самой своей сущности они более похожи на продолжение той цепочки фактов и событий, которую начала плести Екатерина, вступив в известные нам переговоры с Данией еще в 1765 году. Говоря откровенно, во время своего путешествия Алексей и в России, и в Европе не столько знакомится, сколько изучает вопросы, можно сказать, жизнедеятельности государства. А если прибавить сюда уже известные нам сведения о том, что приезд Бобринского в ту или иную губернию или его пребывание в той или иной стране сопровождались, как правило, представлением сановничеству самого высокого ранга и даже самим королям и императорам, можно сделать вывод, что его путешествие преследовало не только научно-познавательные цели. Зачем Екатерине были нужны все эти презентации своего незаконнорожденного сына? Хорошо известно, по ее собственному признанию, что она, прежде чем осуществить какое-либо действие, рассматривала его основательно со всех сторон и только потом принимала соответствующее решение, которое потом уже не меняла. В данном случае Екатерина загадала историкам нелегкую загадку, хотя бы тем, что, обеспечив везде Алексею прием на высоком уровне, она тем не менее отказывается от непосредственного общения с ним. При этом она спокойно обменивается почтой с М.Гриммом, посвящая целые письма положению дел Бобринского, имя которого открыто упоминается в них не раз и не два. Значит, дело не в тайне ее отношений с сыном, а в самом сыне, который так или иначе своими впечатлениями, размышлениями об увиденном втянул бы ее в обсуждение всех тех государственных, экономических и политических вопросов, на которые она же его и нацеливала самой программой его путешествия. Последнее и наводит нас на мысль о том, что главным был не обмен мнениями, который как раз и мог бы спровоцировать политическое напряжение, а формирование у Алексея своего мнения по различным сферам жизнедеятельности государства. Мнения, с которого, по сути, начинается самостоятельное политическое мышление. Пробудить его почему-то Екатерине было очень важно.
Придав поездке презентативный характер, императрица не только представляла Алексея высшим сановникам, своим и европейским, и даже государям, но и знакомила, в свою очередь, их самих со своим бастардом. Если она пошла на такой шаг, значит, это взаимное представление друг другу входило в ее политический расчет. Следовательно, «анонсирование» Алексея предполагало его дальнейшее появление на политической сцене. А если быть более точной, то, учитывая организованное ему непосредственное знакомство с европейскими монархами, можно говорить о международной арене, на которой Алексею, стало быть, предстояло появиться как политической фигуре. И значит, для Екатерины было важно, чтобы его уже к тому времени знали. Ну а то, что ее незаконнорожденный сын явил себя сейчас не с самой благовидной стороны, не страшно. Она знает, почему и как эти «недостатки могут разом измениться». И еще один вывод мы можем сделать уже сейчас. Постоянная отсрочка возвращения Алексея в Петербург — еще одно подтверждение существования дня X, о котором Екатерина знала еще тогда, в 1782 году.
Как мы знаем, в 1785 году, затребовав всю компанию из Парижа домой, императрица вовсе не собиралась задерживать здесь Алексея надолго, а сразу же отправить его в Морейскую экспедицию. Не спешила мать почему-то возвращать его и через год, когда 31 августа 1786 года путешествие, согласно плану, должно было завершиться. Мать предпочла предоставить Алексею «волю» и самому решать, «оставаться или ехать назад». И тут же для укрепления его решимости в который уже раз заверила, что независимо от его решения «деньги он будет получать... свыше 37 000 рублей дохода». Бобринский понял достаточно прозрачный намек и остался. Тем более что как раз в это время он переживал драматическую развязку своего романа с актрисой третьестепенного парижского театра. Та, не зная, как отделаться от русского молодчика, сбежала от него в Англию. И Алексей понесся за ней туда. Поэтому сейчас ему было не до России. В первый и последний раз хоть на какой-то момент интересы матери и сына совпали.
Чтобы дальнейшее его пребывание в Европе не выглядело запретом на его приезд домой, императрица дала «собственноручное повеление» генерал-поручику И.И. Михельсону, непосредственному начальнику и командиру Алексея по воинской службе, «об увольнении Лейб-Гвардии Конного полку г. Секунд-Ротмистра Алексея Григорьевича Бобринского... впредь на 2 года», то есть в отпуск, который тот и проводит в чужих краях. Алексей, как известно, тут же набрал долгов на 74 000 рублей. Испугавшись содеянного, он стал проситься в армию хотя бы волонтером, чтобы скрыться там, а полученным жалованьем покрывать свой долг. Но мать и здесь выстояла, взяв на себя расчет с кредиторами, лишь бы только он оставался на месте, что также свидетельствует в пользу выдвинутой нами версии. Свой ответ на предложение Алексея о волонтерстве она изложила все через того же Гримма, то есть не вступая в прямой контакт с сыном: «Что до юного путешественника, вы скажите или напишите ему, что решено в армию не принимать никого волонтерами, ни своих, ни чужих, и что, следовательно, он может оставаться в отпуску там, где он теперь, выплачивая свои долги и проживая свои доходы, и я премного вам благодарна за хлопоты по устройству его дел». И вновь, напомнив о русской эскадре, находящейся в данный момент в Англии, предлагала вместо волонтерства совершить еще одно путешествие. «Разве только он вздумает отплыть из Англии в предстоящем году на наших кораблях, которые имеют отправиться в Средиземное море»,— писала она Гримму. Таким образом, под тем или иным предлогом она все время старалась держать Алексея как можно дольше за рубежом. Не исключено, что по окончании двухлетнего отпуска она придумала бы еще что-нибудь, чтобы продлить срок пребывания сына вне пределов России. Но этот срок не был бесконечным, хотя бы уже потому, что за год до окончания Алексеем Кадетского корпуса мать письменно объявила ему 1792 год временем обретения им полной свободы. Не определяется ли именно этим годом вообще время пребывания Бобринского вдали от России? Если это так, то Екатерина, расставаясь с сыном, уже тогда была готова к разлуке длиной в десять лет. Теперь все становится на свои места: и продлевавшееся путешествие, и постоянная забота матери о финансовом обеспечении Алексея. В противном случае денежные затруднения могли бы стать поводом к возвращению его в Петербург. Судя по ее письмам к Гримму, она была готова закрывать глаза на все, только бы сохранить статус-кво. Ей почему-то было жизненно необходимо на эти десять лет изолировать Алексея от российской жизни и от отечественных политических кругов.
Между тем, несмотря на все усилия матери, заграничная жизнь Бобринского была далека от стабильности. Его материальные возможности, как ни старалась мать, все время отставали от его потребностей. И вот когда Екатерина, успокоенная предпринятыми ею, казалось бы, всеми необходимыми мерами, могла и дух перевести, она с ужасом узнала, что Алексей промотал все свои проценты на многие годы вперед и набрал долгов аж на 1 миллион рублей, поставив под угрозу и весь свой капитал. Она еще не успела опомниться от прежних «шалостей» своего сына, как обрушился на нее этот новый чудовищный долг. При таких чрезвычайных обстоятельствах оставлять Алексея в Европе было уже опасно. Из письма к Гримму от 28 декабря 1787 года мы узнаем: «Я поручила графу С.Воронцову (русскому послу в Англии. — М.П.) написать юному путешественнику, чтобы он возвращался сюда, и назначила над ним опеку, чтобы спасти, если можно, остатки порядочного состояния. При такой умной голове и такой готовности слушаться полезных советов, я считаю его почти ни на что не годным, хотя и говорят, что никогда не следует отчаиваться в молодых людях».
Сама же срочно занялась выяснением своих возможностей погашения этого страшного долга. «Осведомитесь, — просила она своего секретаря, — сколько моего Гвардейского жалованья собрано с 1782 г. и где оно положено и буде отдано в проценты то много ли всево того накопилось до ныне равномерно с Богородицкой и прочих волостей кой доходы откладываются, я помню, что в бытность на Москве из сих взято тысеч двадцать». Правда, «жалованья полковничьего лейб-гвардии полков» у нее «накопилось» немного — «всего с процентами 190 344 р. 15 коп.», а «с богородицкой и прочих волостей», приобретенных для Алексея, — «391 842 р. 18 коп.». Даже вместе взятых, этих денег хватало лишь на половину долга. Тогда же по договоренности с тульским губернатором князем Гагариным разрешила раздать их «в проценты», то есть в рост, что по истечении долгового срока позволило увеличить данную сумму в полтора раза. И все же даже в этом случае денег на покрытие долга было недостаточно. Но и трогать миллион Алексея, положенный ею в Воспитательном доме, тоже не стала. Ведь уменьшение капитала сразу же привело бы к резкому снижению годового дохода. И потому спасением одного долга она тем самым неминуемо породила бы другие долги Бобринского, привыкшего уже жить на широкую ногу.
Когда же стало понятно, что так легко выпутаться из этих неприятностей не удастся, вот тогда она и решила сделать оргвыводы. Прежде всего, дала отставку Бецкому. По старости, разумеется. «Чтобы не иметь дела с невыносимыми пререканиями и придирками, которые происходят от старческой дряхлости, самодурства и недостатка доброй воли...» — писала она М.Гримму в июне 1787 года. Действительно, в это время Бецкому было уже за 80. Но на самом же деле причина, как нам кажется, была все же в другом. Как педагог и воспитатель, он никогда бы не согласился с той линией поведения, что избрала Екатерина, выстраивая свои нынешние отношения с сыном. Не в силах взирать на это равнодушно, как противоречащее всем нормам морали да и просто житейской логике, он и воспротивился. Значит, не знал подлинной причины избранной Екатериной тактики. Даже его, одного из очень немногих, кому доверяла, не посвятила она в свою тайну. Отсюда, от неведения, — «невыносимые пререкания и придирки», против которых Екатерина, похоже, мало что могла возразить. Не желая и далее находиться под критическим огнем Ивана Ивановича, дабы не раскрыть себя, предпочла заменить его человеком, который не только не будет с ней спорить, но и станет послушно исполнять любое ее распоряжение и который будет молчать, в страхе потерять монаршее расположение со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Версия для печати
 
Афиша на текущий месяц
пн вт ср чт пт сб вс
01020304
05060708091011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Июнь 2017

20.06.2017

Уважаемые зрители! 22 июня в Московском Доме Книги на Новом Арбате артисты МХАТ им. М.Горького представят фрагменты спектакля "Домик на окраине" по пьесе А.Арбузова. Начало в 19:00. Вход свободный. >>
05.06.2017
Глава Следственного комитета России А.И. Бастрыкин и художественный руководитель МХАТ им. М. Горького Т.В. Доронина договорились о сотрудничестве. >>
10.05.2017
Уважаемые зрители, просим ознакомиться с изменениями в репертуаре. >>
 
 
Добавить комментарий  

Главная страница | О театре |  Традиция и мы |  Репертуар |  Труппа |  Премьера |  Афиша |  Заказ билетов |  Правила продажи и возврата билетов |  Реквизиты | 
Московский Художественный Академический театр им. М.Горького
125009, Россия, Москва, Тверской бул., 22
Тел.: (495) 697-62-22, 697-87-72 (администраторы), 697-87-73 (касса)
E-mail: mxat@list.ru (канцелярия)
Разработка и дизайн: SFT Company © 2006 - 2009
Технология WebDoc