О театре МХАТ имени Горького Репертуар. Спектакли МХАТ им. Горького Традиция и мы
на главную страницу
Премьеры Афиша Заказ билетов
tradition на главную страницу

Категории истины и красоты в христианском сценическом искусстве

Автор : Михаил Григорьевич Щепенко

Михаил Григорьевич Щепенко родился в 1945 году в Новокузнецке. Окончил Театральное училище им. Б. В. Щукина и Свято-Тихоновский богословский институт. С 1987 года возглавляет Театр русской драмы «Камерная сцена», где им было поставлено свыше тридцати спектаклей. Заслуженный деятель искусств России, лауреат премии Москвы в области литературы и искусства (1998) за постановку спектакля «Царь Федор Иоаннович». Доцент Ярославского театрального института.

Я практик в театре. И может показаться странной тема, вынесенная в заглавие. Однако именно для практической деятельности эти критерии сверхактуальны, так как произошла в общественном и личном сознании невероятная путаница. Ориентиры превратились в миражи, и современный человек (и художник) плывет куда-то в кромешном тумане; кажется, что он плывет к маяку, приближается и видит, что это не источник света, а свет отраженный и мимолетный. И вновь надо куда-то плыть. И опять мерещится некий свет вдали, и опять, и опять происходит приближение к чему-то мнимому и неверному...
В 1937 году И.А. Ильин писал: «За последние два века европейское культурное человечество... попыталось идти своими, нехристианскими и нерелигиозными путями... Благодатный дух христианства стал отлетать от жизни и покидать мировую культуру. Люди постепенно переложили цель и смысл своей жизни из внутреннего мира во внешний; материя стала первенствовать, духовность перестала цениться; все стало сводиться к земному на земле... Внешнее, формальное, показное, чувственное завладело и наводнило чуть ли не все искусства; тайна отлетела, содержание искусства было объявлено безразличным... “Современный” человек есть трезвый, плоский и самодовольный утилитарист, служитель пользы, идеолог полезности, лишенный органа для высшего и духовного; он пошл в высшем, религиозном смысле этого слова и нравится себе в этом состоянии...»
Ильин высказывает, думаю, очень точное отношение к современной секуляризованной и нехристианской культуре, которую нельзя целиком осуждать или отвергать, но нужно творчески пересматривать и обновлять в духе христианском. При этом всякое совершенствование начинается с сердца, осуществляется в свободе и творится людьми, укрепляющими в церкви свой христианский дух, но не действующими по церковному указанию и принуждению.
Наш великий философ определяет ряд существенных моментов в проблеме взаимодействия церкви и веры с культурой и искусством. Думаю, что требуется непрерываемое осмысление этой проблемы каждым художником, осознавшим или осознающим, что иного пути и у него, и у народа, и у человечества нет.
Мы находимся в состоянии, когда, по лаконичному выражению М.Дунаева, «культура расцерковилась, а церковь раскультурилась». Многовековой процесс то усиливающейся, то затихающей борьбы Церкви и культуры (особенно театра) привел к взаимному отрицанию этих двух областей человеческой жизни. Мы слышим многие и внятные слова непримиримости с обеих сторон. Очень важен момент наличия принципиального отрицания, отрицания в корне, имеющего целью уничтожение противника.
Я это знаю не понаслышке. Сколько раз мы, искренне желая служить Православию своим искусством, получали внушительные удары от священнослужителей просто по той причине, что они слышали слово «театр». Не зная, что представляет наш театр по существу, они бежали от него, как от проказы. С другой стороны, театральные деятели в абсолютном большинстве не знают и не хотят знать Церковь в качестве союзника и соработника.
В конце 2002 года состоялась Всероссийская режиссерская конференция (она не собиралась с 1939 года), я выступил на ней, пытаясь обратить внимание ведущих режиссеров страны на то, что содержание искусства должно определяться христианскими идеалами. Меня не услышали и не захотели услышать. Все, кроме двух-трех человек.
Но в данный момент меня интересует не этот феномен конфронтации культуры и Церкви, ибо, с одной стороны, изменилась позиция нашей Церкви по отношению к театру, а с другой — некоторые деятели театра стремятся к внутреннему союзу с Церковью. Вот, собственно, на этом вопросе я и хочу остановиться.
«Расцерковленность» искусства как состоявшийся факт требует осмысления ряда проблем. Например, таких:
— должна ли изменяться эстетика художника в связи с его желанием служить Богу?
— что делает искусство христианским: тема (например, рассказ о святых) или отношение к теме (любой)?
— если страсть есть синоним греха, то должно ли искусство оставаться страстным?
— соединима ли свобода творчества с незыблемостью догматов?
— в чем состоит новаторство (необходимый элемент искусства) при наличии неизменяемой традиционности христианских идей?
— степень слияния секулярного христианского искусства с церковным искусством, являющимся языком богослужения?
«Раскультуренность» Церкви тоже имеет свои проблемы:
— насколько личный вкус священника может быть критерием в решении вопроса: состоялось или нет произведение христианского искусства?
— где граница между искусством, угодным Богу, и искусством, Ему неугодным?
— не опасно ли активно идти на союз с искусством очевидно нехристианским в надежде на то, что оно в процессе взаимодействия с Церковью станет христианским?
— как разрешить конфликт мнений— например, Станиславского, определяющего цель искусства в воспроизведении «жизни человеческого духа», и многих представителей церкви, отказывающих искусству в духовности, определяя ему место в сфере только «душевного»?
Впрочем, вопросы, стоящие перед художником, стоят и перед священнослужителями, и наоборот.
Я понимаю, сколь огромны все эти проблемы, и могу сейчас лишь неподробно коснуться их.
Современное светское искусство в целом — это искусство апостасийного человечества, то есть человечества, потерявшего Бога и живущего, по словам Андрея Тарковского, в «ошибочном мире». Ошибочный мир — ложный мир. Мы живем во лжи. Эта ложь зафиксирована практически во всех европейских и заокеанских конституциях (в том числе и в нашей). Она всем нам известна и звучит так: «Человек — высшая ценность». Это принципиальный, уже приобретший силу основного юридического закона постулат. А это ложь. Человек вторичен, он лишь образ Бога и высшей ценностью быть никак не может.
И вот еще беда! Если бы эта ложь была человеку во благо! Нет! «Заблудившийся человек» патологически несчастлив. Можно сказать, по природе этого вида, сменившего вид «человек разумный». Ложь не может быть основой жизни, ибо сущность лжи — смерть. Дьявол — отец не только лжи, но и смерти.
Искусство заблудившегося человека обладает рядом свойств, которые мы склонны воспринимать как некие объективные законы художественного творчества. Но очевидна неслучайность того, что в корнях слов «художник» и «искусство» в одном случае — «худо», а в другом — «искус».
Какие же свойства характеризуют современное искусство? Другими словами, какие качества достаточны, чтобы состоялось произведение искусства? Думаю, что главное качество— это эстетическая убедительность. Основной критерий лежит в области главной категории эстетики — красоты и находится в поле соотношений прекрасного—безобразного.
Еще идеолог «серебряного века» Д.Мережковский провозгласил мораль чуждой искусству и объявил красоту единственным его принципом.
Меня нередко спрашивают, почему меня так волнует «серебряный век». В.Непомнящий как-то заметил, что наше время непосредственно примыкает к «серебряному веку», ибо 70 лет советской власти — это вырубленные годы. Я с ним согласен. Нынешнее искусство в огромной степени вытекает из начала XX века.
Л.Толстой возражал против достаточности принципа красоты и рождаемого ею эстетического наслаждения. Более того, он убедительно утверждал, что наслаждение, связанное с восприятием чего-либо, не является содержанием явления. Если я наслаждаюсь, принимая пищу, писал он, это не значит, что я ем для наслаждения. Я ем, чтобы поддержать жизнь, а наслаждение — лишь сопутствующий компонент.
«Серебряный век» поколебал и унизил два великих принципа — правду и добро и тем самым обрек художника на безысходную трагедию.
Судьба художников «серебряного века» трагична. И дело не только в том, что их смяла революция, которую они накликали («Но тех, кто меня уничтожит, встречаю торжественным гимном» — В.Брюсов), но судьба их трагична в силу того, что отказ от Истины (Христа) неминуемо вел ко лжи (дьяволу), а он — губитель.
Однако и сам принцип Красоты претерпел качественное изменение. Красота как синоним Божества сменилась красотой только человеческой, плотской, демонической. В наше сознание внедрен миф, будто Достоевский сказал: «Красота спасет мир». Он этого не говорил! Я неоднократно спрашивал у многих интеллектуальных людей, знают ли они это высказывание писателя в неусеченном виде. Не знают! А фраза звучит так: «Христос— вот красота, которая спасет мир».
Что же произошло? Отказавшись от Истины и Добра, искусство лишилось и Красоты, ибо Красота, по мысли В.Соловьева, есть «ощутительная форма Истины и Добра». Утратив эти категории как необходимые атрибуты Бога, потеряв сознание своей вторичности по отношению к Богу, отказавшись от Абсолютного, человек погрузился в мелочную тину, где у каждого своя красота, своя истина, свое добро, то есть в систему относительных ценностей, в систему деструктивную и лишенную объединяющих ее координат. В ошибочный мир. Гедонизм как стремление к максимальным наслаждениям сугубо земными ценностями лежит не только в основе атеизма, марксизма, прагматизма, нигилизма и иных систем мысли, но и (что гораздо важнее) в подсознании, психологии современного человека. А нашим поведением руководит подсознание. Гедонизм может иметь и самые грубые, животные формы (именно их тотально внедряют в подсознание людей массовая культура и СМИ), и самые изощренные формы. Одна из них — эстетическое наслаждение.
Если прислушаться к себе и задуматься над тем, какая цель преобладает в нашем зрительском, читательском, слушательском стремлении к искусству, то что мы обнаружим? Потребность в истине? В справедливости? В морали? Что ведет нас как зрителей в театр, к примеру? Стремление развлечься, уйти от будничного состояния в праздник, получить удовольствие. Думаю, что редко кто идет в театр, чтобы учиться, возвышаться духом, стать добрее, обрести правду, изменить себя.
Раз-влечься, от-влечься, остаться внешним человеком. Уйти в грезы, в сон, в смех (который к тому же полезен для здоровья), в сильные эмоции и укрепиться в своей падшести, пребывая в «училище страстей».
Как говорил святой праведный Иоанн Кронштадтский, «в театре все прекрасно подлажено чувственному человеку, и диавола мы там не трогаем, и он нам делает удовольствие, не трогает нас: веселитесь себе, друзья мои, думает, только смейтесь, да Бога не помните».
В связи с пониманием этих зрительских установок у искусства не коммерческого, не развлекательного, а серьезного возникают формулы типа: «Развлекая, поучать».
Г.Товстоногов писал, что у разного времени есть разная потребность в развлечении, но несомненен факт, что эта потребность есть всегда. Ругать за это людей бессмысленно. Нужно чутко откликаться на эту потребность, иначе потеряешь контакт со зрителем. Однако Товстоногов заметил еще одну закономерность: если театр даст только развлечение, зритель ощутит себя обманутым. В чем обманутым?
Думаю, что здесь мы имеем дело с некими глубинными, сокровенными категориями, присущими каждому из нас вопреки всем тотальным усилиям масскультуры. Что это? Тот самый «моральный закон внутри нас», «душа- христианка», совесть, внутреннее существо, алчущее любви и правды, тот образ Божий, который бессилен кто-либо изъять из человека.
Итак, с одной стороны, есть стремление «быть невидимой ступенью к христианству», с другой — есть конкретный зритель, имеющий в целом гедонистические и эвдемонические установки. Художник (тем более театральный) не должен уходить от этого зрителя, он должен полюбить его таким, какой он есть («Полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит»), и обрести язык, «глагол», созвучный запросам зрителя, но содержащий в себе ту самую «ступень к христианству», в которой нуждается каждое человеческое сердце.
Думаю, что размышления Товстоногова по этому поводу очень точны. Здесь я усматриваю особый феномен, который можно назвать правдой искусства. Да, это особый феномен. Правда искусства не адекватна жизненной правде. В.Немирович-Данченко, например, говорил о необходимости трех правд и их единства: жизненной, социальной и театральной. Не имея возможности подробно рассматривать этот вопрос, попытаюсь обратить внимание лишь на некоторые его аспекты.
На конференции, проведенной в рамках Первого театрального фестиваля «Золотой витязь», выступил представитель Болгарии. Смысл его выступления в том, что он усмотрел в правде, царящей на сцене, христианскую истину. Думаю, что это, мягко говоря, неточность. Вероятно, здесь есть путаница. Правда приравнивается к «истине страстей, правдоподобию чувствований» — правдивое существование актера в спектакле (что является целью системы Станиславского) отождествляется с правдой. Однако правдивость, искренность, подлинность чувства далеко не всегда есть носители истины. Мы имеем многие примеры искренних заблуждений. Более того, если нет абсолютной правды (а для христианина эта правда есть Бог, Христос), то возникает множество относительных истин, когда у каждого правда своя. Если быть точным, то у каждого своя ложь, и истина делается недостижимой и невозможной. Таким образом, я говорю не о правдоподобии, не об искренности, не о реализме, а (по возможности) о внутренней, сущностной правде, о сверхличностных закономерностях и в конечном счете — об Абсолютной правде, без которой никакое явление, претендующее быть христианским искусством, таковым не является.
Меня удручает беспомощность сценического языка в спектаклях на самую важную — религиозную — тему. Обычно режиссеры таких постановок хватаются за то, что лежит на поверхности: актеры много крестятся, молятся на сцене перед многочисленными иконами, в спектакле возникают священнослужители, а зритель в лучшем случае остается холодным, а в худшем — испытывает сильнейшее отторжение. Это ли искусство можно назвать христианским? Если оно отталкивает от исповедуемой идеи, то вывод на самом деле ужасный. Оно душевредно и для создателей спектакля, и для его зрителей.
Я отнюдь не против появления на сцене упомянутых компонентов, но молитва должна родиться, она — результат процесса, и не только в логике бытия актера, но и в логике бытия зрителя. Она должна стать нужной зрителю!
Если взглянуть на то, как изощренны в средствах те, кто создает массовую культуру, сколько фантазии у изготовителей самой пошлой рекламы, то невольно спрашиваешь себя: почему великое по сути так ничтожно по выявлению и почему ничтожное по сути столь изощренно? И является ли великим то, что не убедительно? Крамской говорил: «Негоже и по намерению, если негоже по исполнению». Еще вспоминаются слова апостола Павла о верности духу, а не букве Закона.
Возникает и такая мысль: если ты христианин, то, может быть, область светского искусства для тебя чужда? Не лучше ли уйти из искусства?
Думаю, что это искушение. Нужно быть в искусстве, но быть предельно честным как в идее, так и в осознании факта: а посильную ли ношу я беру? А моими ли устами могут произноситься божественные истины? А не завышена ли моя претензия на роль пророка? Христианское искусство в светском варианте может быть только сверхубедительным.
Произведение искусства убеждает лишь в том случае, если оно задевает сердце, потрясает, озаряет, удивляет, если содержит в себе некое открытие. Есть такая фраза: «Правда всегда нова». Но если произведение христианского искусства не имеет этого качества новизны, если зрителю скучно, что же, оно не имеет в себе правды?
Нехристианское художественное творчество предполагает некий процесс выяснения истины (ошибочный мир, человек заблудший, сбились с пути, ищем путь), то есть очень напряженный процесс. Для христианина истина обретена. Она — Христос. Процесс поиска истины словно бы не нужен. Но так ли это?
Лев Толстой усматривал цель искусства в том, чтобы «переводить из области ума в область чувства идею “Возлюби ближнего, как самого себя”». Здесь ведь тоже истина ясна. Но ясна ли?
Христос есть Бог, а Бог есть Тайна, и вступить в область этой Тайны мы на уровне рассудка не в состоянии. Это возможно лишь при наличии «правильности внутреннего состояния мыслящего духа» (И.Киреевский).
Наибольшую заповедь («возлюби Господа Бога... и ближнего, как самого себя») разумом не постигнешь. Она должна войти в сердце. Это и есть процесс богопознания, обретения истины.
Вот почему она всегда нова. Она непостижима по сути, но постижима лишь на сердечном, сверхсознательном уровне, только в своих действиях, энергиях, проявлениях.
Собственно, христианское искусство и должно быть процессом этого постижения. Известно, что призвание художника в идеале пророческое, апостольское. Оно включает в себя, с одной стороны, личный непрерываемый процесс постижения Божества, а с другой — умение заразить этим процессом других. Художник не должен ощущать себя учителем (Учитель у нас один. Святые отцы — Нил Сорский, к примеру, — избегали давать советы от себя, а находили их в Священном Писании).
Художник (в идеале — пророк) должен слышать в себе это «исполнись волею Моей» — значит, хотеть отказаться от своей воли, ощущать, что творит не он, а им. В этом состоит уже акт открытия и озарения. Такая правда действительно всегда нова.
Однако такое рождение сверхзадачи (а здесь мы говорим о ней) не есть достаточное условие для того, чтобы художественное произведение было убедительным.
Эта боль, эта страсть, эта мечта не станет актом искусства, если отсутствует умение, и не только умение, но и талант в области формы. Е.Вахтангов говорил: «Сверхзадачу надо родить, форму — нафантазировать». Художник должен обладать умением увидеть (и воплотить!) в заурядном незаурядное, в привычном — невероятное. «Познание начинается с удивления» (Аристотель). Если мы не удивляемся, то и не познаем. Вот почему обязательным элементом искусства является отстранение, превращение обычного в странное, в удивительное. Есть такое понятие «закономерная неожиданность». Оно воплощает в себе суть творчества. Если художник вскрывает нечто закономерное (но не неожиданное), то процесса постижения нет, ибо нет удивления. Если возникает неожиданность без закономерности, то это явление можно отнести к области эпатажа, ляпсусов и т.п. Лишь соединение названных двух компонентов дает эстетическую полноценность. Здесь я касаюсь того, что Немирович-Данченко называл театральной правдой. Осмелюсь предположить, что триада Немировича-Данченко должна для художника-христианина претерпеть некоторое изменение. Второй ее элемент (социальная правда) должен быть заменен на правду в Боге, во Христе, а жизненная и театральная правда, безусловно, остаются необходимыми составными частями истинного художественного произведения.
Я затронул некоторые проблемы на пути искусства к христианству. Для меня они сверхзначимы. Повторяю, кто-то из театральных деятелей убежден, что важна просто правда, просто устремленность к великой идее — и этого достаточно. И не нужно театр путать с церковностью.
Проблема все же не столь проста. Я рассматривал ее в разных аспектах в других моих публикациях. И, соглашаясь с тем, что светское христианское искусство должно быть и правдивым, и идейным, я не убежден, что это достаточные условия, ибо не решается проблема «правильности внутреннего состояния мыслящего духа», с одной стороны, а с другой — точность и убедительность выражения идеи.
У меня возникают эти соображения в связи с тем, что есть великий соблазн принять желаемое за действительное и назвать христианским искусство, которое создает, с одной стороны, художник-язычник, имеющий отнюдь не христианское «состояние мыслящего духа», а с другой — христианин, не имеющий потенциала истинного художника и «убивающий тему».
Думаю, что воплощение идеи светского христианского искусства требует сверхчеловеческих усилий, оно лежит на плечах нашего и последующих поколений как неукоснительное требование подвига, который должно нам совершать, но совершить его возможно лишь при наличии Божией благодати на то.

Версия для печати
 
Афиша на текущий месяц
пн вт ср чт пт сб вс
01
02030405060708
09101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Январь 2017

19.01.2017

Уважаемые зрители! На сайте театра появился репертуар на Март. >>
13.01.2017
14 января в 18.30 на Основной сцене театра состоится спектакль «Ромео и Джульетта», посвященный памяти народного артиста РФ Валерия Беляковича. >>
12.01.2017
Уважаемые зрители, просим ознакомиться с изменениями в репертуаре. >>
 
 
Добавить комментарий  

Главная страница | О театре |  Традиция и мы |  Репертуар |  Труппа |  Премьера |  Афиша |  Заказ билетов | 
Московский Художественный Академический театр им. М.Горького
125009, Россия, Москва, Тверской бул., 22
Тел.: (495) 697-62-22, 697-87-72 (администраторы), 697-87-73 (касса)
E-mail: mxat@list.ru
Разработка и дизайн: SFT Company © 2006 - 2009
Технология WebDoc