Запуск нового сайта МХАТ - декабрь 2019 года
Москва,
Тверской бульвар, 22
МХАТ им. М. Горького
Москва, Тверской бульвар, 22
Телефоны: +7 (495) 697 87 73, +7 (495) 629 81 65

«Леди Гамильтон». Александр Дмитриев, режиссёр-постановщик, заслуженный артист РФ

19.06.2019

Пьеса британского автора – это сознательный выбор?

Раньше я отмахивался от костюмно-исторических пьес: не моя стилистика, не мой менталитет, не моя эстетика – не моё. И когда год назад мне предложили поставить «Леди Гамильтон», я сразу вспомнил слова Шекспира «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?». Зачем мне какая-то романтическая любовная история рубежа XVIII-XIХ веков, парики, камзолы, «длинные платья», как говорит моя жена? Но постепенно в первоисточнике, в тексте, стали открываться выходы к общечеловеческим смыслам, например, к проблеме выбора. И я представил, что я большой начальник и отвечаю за большой фронт работ, и вдруг – любовь! Что в такой ситуации предпочесть? Чем можно жертвовать, а чем нельзя? Вот вышли зрители после представления, и у них спрашивают: «О чём спектакль?»

И о чём спектакль?

Разумеется не о победах Нельсона, не о Трафальгарской битве. А о том, что герой спектакля изменил жене и попытался устроить жизнь с другой женщиной, и в тот момент, когда у любовников пик счастья, случается трагедия. Основное действие разворачивается на протяжении маленького промежутка времени – четыре дня. И событий как таковых там мало. Но пьеса заставляет задуматься: с чем мы уходим из этой жизни, не успев сделать очень важные вещи, не разрешив проблемы с близкими? Для верующего человека проблемы переходят в вечность. Для неверующего – становится проблемой последующих поколений.

Костюмно-исторический спектакль требует особого подхода?

Татьяна Васильевна Доронина сказала: «Саша, поставь спектакль о красивой, вечной любви», и я попросил актёров и художников сделать что-то вроде «машины времени», чтобы зрители на два с половиной часа могли ощутить себя в Англии начала XIX века. Мне вдруг стала нравиться эстетика костюмного театра. Сейчас редко встретишь девушку в платье, вокруг сплошная мужественность и унисекс. Бывает, дочь вдруг наденет платье и спросит: «Папа, как тебе?» И ты замираешь и боишься что-то сказать, чтобы не спугнуть это чудо.

Ваши актёры подсказывали вам какие-то решения в отношении спектакля?

Большое счастье для режиссёра, когда ты находишь актёра или актрису, которые начинают подпитывать тебя энергетически, подсказывать решения, будят твою фантазию. Не всегда такое случается, но здесь случилось. От работы с такими актёрами, как Лариса Голубина, Максим Дахненко, Татьяна Шалковская получаешь истинное профессиональное удовольствие. А когда передо мной чистая метафора, голые смыслы, шарады, которые нужно разгадывать, я понимаю, что человеку чего-то не хватает в жизни, и он использует артистов для самовыражения. Я рассуждаю традиционно, консервативно, но мне кажется, период «постдраматического театра» пройдет. Зрители устанут от видео-проекций, микрофонов, захотят увидеть настоящего артиста, услышать тембр живого голоса. Раньше в театры и театральные вузы принимали по голосу. Говорили: голос – это 80% индивидуальности.

Что ещё помогало вам в работе над постановкой?

Работа с художником сцены, художником по костюмам. И, конечно, замечания художественного руководителя. Эдуард Владиславович сразу предложил развернуть драму в национальное, имперское полотно, требующее сценического размаха и монументальных, детально проработанных декораций. Кульминацией спектакля стала не любовная драма, а покаянная молитва трёх сердец. Мы заменили актёрский состав на более зрелый, и спектакль сразу вышел на реальный, жизненный уровень.

Вы сторонник авторского или зрительского театра?

Я считаю, что надо думать о зрителе. Некоторые режиссёры говорят: «Я ставлю для себя и для узкого круга близких людей, которые исповедуют те же самые ценности, смотрят те же самые фильмы, читают те же самые книги, что и я». Отчасти я такую позицию понимаю: Тарковский, Бергман, Антониони и т.д. Но мне ближе позиция Джорджо Стрелера, выраженная в названии его книги: «Театр для людей». Когда в большой зал приходит огромное количество людей с совершенно разным культурным кодом и представлениями о театре, и вдруг все они одинаково воспринимают спектакль – тогда и возникает счастье.